Книга Тайная жизнь полукровки, страница 62 – Дарья Адаревич

— Но зельевар-то ты хороший.

Я кивнула. Хорошо. Пусть так. Но, что скажет отец? Я, конечно, уже взрослая и самостоятельная… но мнение папы для меня очень важно. К тому же, что, если мне придется уехать и бросить все. И отца, и Стину, и всю свою привычную жизнь…

— Там ты сможешь делать добрые дела, — продолжал Нолан, — ты будешь полезна.

— Просто полезна?

— К чему лукавить, еще я хочу, чтобы ты была рядом.

Я видела на его лице смущение. Приятно, когда смущается тот, кто обычно не смущается. Нолан хочет, чтобы я поехала с ним вместе. Приятно. Как же приятно. И я бы сказала: «Да!», если бы не собиралась сначала найти свою мать.

— Я подумаю.

— Хорошо, спасибо и на этом.

Нолан все-таки немного загрустил.

— Когда я говорю, что подумаю, это означает только то, что не могу принять решение сразу. Это не отказ. Это значит, я подумаю.

— Как скажешь, — откликнулся Нолан.

Я взяла его руку, сжала крепко. Дальше мы шли молча. Но слова были ни к чему. В наших руках лежали руки друг друга, и это согревало душу. Мы знали, что есть друг у друга сейчас, и этого было достаточно. Пошел дождь, но нас это не смутило. Мы лишь сильнее развеселились. Лужи, луна. Мокрые мы, волосы липли на лицо.

— Я люблю этот мир! — крикнула я в воздух.

— Я люблю этот день! — присоединился Нолан.

— Я люблю шоколадное мороженное!

— Я люблю минеральную воду!

— Я люблю ночь!

— Я люблю раннюю весну, когда все оживает!

— Люблю смотреть на бои!

— Люблю участвовать в боях!

— Чтобы я на тебя смотрела?

— Да, — Нолан посмотрел на меня, — я люблю, когда ты на меня смотришь.

— А я люблю, когда ты смотришь на меня.

А дождь лил все сильнее, он шел стеной. Ничего не видно, лишь Нолан и я. Что, если вода смоет мой макияж? Но в тот момент мне стало плевать. Пускай смоет, Нолан узнает. Значит, такова моя судьба. Пусть узнает.

— Лил, у тебя потекли тени, — рассмеялся он.

— Плевать.

— Зачем они тебе? Зачем ты скрываешь настоящее лицо?

Я села прямо на дорогу. Плевать, все равно вся буду мокрая. Нолан опустился рядом.

— Я похожа на маму, — ответила я, — а это неправильно.

— Дети всегда похожи на своих родителей.

— Папе больно смотреть на меня без макияжа.

Я подставила лицо под дождь, наслаждаясь.

— Дело не только в этом, — добавила я, — темные тени — моя защита.

— Защита от чего?

— От всего мира.

Мы легли на дорогу. Никогда так не делала, и это оказалось волшебным, нереальным.

— Лил, — позвал Нолан, — расскажи что-нибудь из детства?

— О, это было веселое время. Строгий отец, ночные тусовки, бои… — ухмыльнулась, — знаешь, когда я выиграла свой первый бой, папа подарил мне мотоцикл.

— Не каждой девчонке такой дарят.

— Ага, а папа подарил. Он ничего не сказал, просто кинул мне ключи.

— Он любит тебя.

— Конечно любит, — согласилась я, — мы есть друг у друга, и мы самые дорогие. Знаешь, я видела его фотку в молодости.

— Ну-ка, ну-ка.

— Да, единственную черно-белую фотку. Там они с мамой, стоят счастливые, улыбаются.

— Здорово.

— На той фотографии он улыбался по-настоящему, глазами. А улыбки, которыми он улыбается сейчас они какие-то… — я подбирала слова, — они насмешливые. Словно он улыбается не потому, что хочет, а вопреки, на зло всему миру.

Нолан молчал.

— На той фотографии я даже не узнала папу. Представляешь, у него тогда еще были волосы, такие, почти до плеч и не было бороды. И стоял он в какой-то растянутой футболке. Такой простой, такой живой. А за спиной у него висела гитара.