Книга Дева, муж и свекровь-дракониха, страница 13 – Дарья Адаревич

— Чего ты хочешь, Амелия? — Ловласс говорит таким голосом, словно не я выдвигаю условия, а он, ну и ладно, важнее результат.

— Отыщи мою мать.

— Отвернись, — говорю Ловлассу.

Но он лишь вскидывает бровь, и тут же хмурится, от натянувшегося шрама.

— Не знаю, какие правила у вас, — продолжаю. — Но я хочу, чтобы ты отвернулся.

Ловласс пожимает плечами и отворачивается. Смотрю на него и вздыхаю. Придется надевать это ужасное свиное платье.

В бытность подругой-отшельницей я не задумывалась об одежде. Тогда важнее было, чтобы не сжимало в плечах и не цеплялось за кусты, а еще чтобы бегать было удобно. Наши платья были одинаковыми и стремными, но даже в половину не такими стремными, как то, что на мне сейчас. Тогда я даже не знала, считаюсь ли красивой. Обычной. Да я даже в зеркала не смотрелась — не было у нас в общине зеркал. Но сейчас — с этим уродливым платьем на руках — мне становится стыдно. За себя. За то, как неловко я в нём себя чувствую. Как глубо.

Кружева повсюду — будто кто-то обвязал меня белым мхом. Кружева царапают кожу. Вырез откровенный, слишком откровенный, но в то же время он больше похож не на вырез, а на прорезь в мешке. Да, признаться, надень я мешок — я бы выглядела привлекательнее. Силуэта у моего свиного платья нет, блестки… Блестки везде. От этого сверкания начинает болеть голова, будто в глаза засыпали песок.

— Ну как? — спрашиваю неуверенно, держа руки по швам. Хочется провалиться сквозь пол.

Что я надеюсь услышать? Что я красива даже так? Что фасон удачный?

— Дешевка, — просто отвечает Ловласс.

И у меня замирает в груди.

— Дешевка?.. — эхом повторяю я, чувствуя, как во мне оседает последняя надежда.

Всё даже хуже, чем я думала. Гораздо. Ловласс мог бы смягчить — сказать, что бывает и хуже, что мне идет цвет, но он честен. И его честность — обжигает, как яркое пламя.

Я мрачно киваю и валюсь на кровать. Просто падаю, раздавленная тяжелой розовой блестящей тканью и собственным стыдом. Мне не хочется никуда идти, хочу только запереться в шкафу и скрыться от всего мира. Эта розовая безвкусная выскочка — это не я, это дурная маска. Представляю, как люди будут смотреть, как кто-то захихикает за спиной — и всё внутри сжимается в плотный узел. Да я сама бы над собой так рассмеялась.

— Ты не привезла своих вещей? — удивляется Ловласс.

Я поворачиваюсь к нему, поджав ноги. Одеяло уже сбилось, и я зябко кутаюсь в него, словно это хоть как-то спасёт. Да лучше бы я поверх платья одеяло нацепило — это бы хоть немного спасло ситуацию.

— У меня не было своих вещей, — отвечаю. — А платье подруги-отшельницы сожгла твоя мать. Видимо, решила, что оно немодное. Зато это, — поднимаю руку, демонстрируя уродливые кружева. — Зато это модное, да?

Ловласс приподнимает бровь. Пауза повисает в воздухе, как испорченная нота. Я молчу, потому что иначе расплачусь. Только внутри всё гремит и вибрирует — от обиды, от усталости, от желания быть настоящей, быть самой собой, быть той, кто я есть на самом деле.

— Я выгляжу как кукла, — бормочу. — Самая уродливая кукла, которую никто никогда и не подумает купить.

Ловласс внимательно смотрит на меня, чуть наклоняет голову, как будто разглядывает. Я отвожу глаза. Лучше не видеть, что он думает. Итак все ясно. Ловласс выдыхает и опускается на постель рядом со мной. Близкий и родной.