Книга Линия иной судьбы 1, страница 59 – Дмитрий Соловей

Подойдя к одному из танков, я приложил ладонь к рваной пробоине в борту. Она была шире моей руки, а толстая броня оказалась пробита и вывернута наружу, словно лист жести. По спине невольно пробежал холодок.

Насмотревшись на технику, мне пришла в голову идея искупаться в Днепре. Нормального спуска к воде в этом месте не было, что, впрочем, меня не остановило. Я всё же полез в Днепр, оступился и кубарем сорвался с крутого глинистого берега. Пашка, носившийся рядом, сначала покатился со смеху, но, поняв, что течение уже тащит меня вдоль берега, ловко ухватил за шиворот и выволок на сушу. После этого он смеялся ещё громче.

Баба Лиза охала, растирала меня полотенцем, переодевала в сухое, а Лёнька уже вовсю перемигивался с Пашкой у меня за спиной.

Через час вернулась вымотанная мама с готовыми документами на Лёньку. Мы наскоро перекусили прямо на узлах, и вскоре за нами действительно пришёл грузовик из РОНО.

После теплушек его кузов казался чуть ли не роскошью. Мы с Лёнькой устроились на мягком шерстяном ковре. Я покровительственно обнял его за худые плечи, и машина тронулась, поднимая за собой густые клубы серой южной пыли.

Через три-четыре часа изнурительной тряски мы наконец прибыли на место.

Нижние Серогозы оказались богом забытым местом. Даже по сравнению с Ободовкой здесь всё выглядело куда беднее. В Ободовке, при всей её голодухе, всё-таки чувствовались следы прежней жизни: старый пруд с лебедями, тенистый графский парк, костёл, добротное здание десятилетки. В Серогозах же было сытнее, но гораздо глуше. Детский дом размещался в нескольких наскоро подремонтированных саманных строениях: общие спальни, тесная столовая — и сотни голодных, оборванных, полубеспризорных детей, у которых война отняла всё. Теперь маме предстояло наводить здесь порядок.

Мой взрослый опыт, привыкшего просчитывать риски и перспективы, подсказывал: в Нижних Серогозах мы надолго не задержимся. Местная школа была только начальной, и пятнадцатилетнему Павлу учиться здесь было попросту негде. Да и порядки в самом детском доме оставляли желать лучшего.

— Ниночка, это же уму непостижимо, — шептала по вечерам баба Лиза, качая головой. — Они же их как скотину на базаре принимают. Лишь бы по головам отчитаться.

Поток сирот не прекращался. Заведующая принимала всех подряд. Родственники привозили детей погибших или пропавших без вести братьев и сестёр — зачастую просто потому, что сами уже не могли их прокормить. А если у сироты оставалось какое-нибудь хозяйство — корова, коза или другое добро, — оно обычно тоже переходило детскому дому. Так хотя бы появлялся шанс прокормить ещё несколько ребятишек.

Саманных корпусов катастрофически не хватало. Кроватей тоже. Каждую ночь мама с бабой совершали один и тот же безмолвный подвиг: укладывали ревущих, перепуганных малышей покотом прямо на полу, укрывая чем придётся.

Маме с бабой выделили крошечную каморку при корпусе. Нас же с Павлом определили в общую спальню мальчиков. В такой тесноте и антисанитарии вши и чесотка распространялись мгновенно. Но мама со своей привычной решительностью сразу пошла в наступление.

— Так, — твёрдо заявила она на первом жее собрании. — С сегодняшнего дня в левом крыле устраиваем карантинный изолятор. Всех детей с чесоткой и вшами переводим туда до полного выздоровления. Постельное бельё — кипятить. Одежду — прожаривать. Помещения ежедневно дезинфицировать.