Книга Линия иной судьбы 2, страница 70 – Дмитрий Соловей

Вернувшись к Томе, я повысил голос:

— Ты, Королёва, чистой воды эгоистка. Тебе скучно, тебе покрутить задом перед местными кавалерами захотелось. Но платить за твои танцы должны пацаны. Своей кровью и выбитыми зубами. А если Степану башку проломят или Гришу инвалидом сделают — ты за ними ухаживать будешь? Чистый, шкурный эгоизм. Подставлять парней ради своего каприза — это не по-комсомольски!

Тома от таких слов аж воздухом подавилась. Пацаны замерли. Мои слова попали точно в цель. Гриша успокоился, кулаки разжались. Никому не хотелось оказаться дураком, которого используют вслепую.

— Да как ты… как ты смеешь⁈ — закричала Тома. — Ты… ты гад, Жериков! Пацаны, да что вы его слушаете⁈

— Они меня слушают, потому что жить хотят и учиться дальше, а не под следствием сидеть за групповую драку.

Метнувшись к своей стенгазете, я с треском вырвал чистый лист из тетради, вытащил химический карандаш и грохнул всё это перед Томой на стол, где обычно нам ставили обед.

— Писать умеешь? Иди сюда. Пиши расписку.

— Какую ещё расписку? — Тома растерянно моргнула.

— Пиши, я диктую. Без неё тебя не выпущу.

Девушка послушно села на чурбачок и приготовилась записывать.

— «Я, Тамара Королёва, студентка первого курса, настоящим подтверждаю, что получила предупреждение от комсорга курса Жерикова Валентина об опасности посещения колхозных танцев…»

Я сделал паузу, дожидаясь, пока она запишет и обратился к остальным девушкам:

— Всех отпущу, слова против не скажу. Но сначала расписки.

— Бюрократ, — заметил кто-то.

— Выскочка комсомольский, — со злостью добавила Ткачук.

Пацаны стали кучковаться вокруг Гриши, молча наблюдая за интересным представлением.

— «Ввиду моего личного желания потанцевать заявляю, что… — продолжил я диктовать, а Тома записывать, — претензий к комсомольской организации в случае каких-либо происшествий иметь не буду. Обязуюсь в милицию заявлений не писать…»

Я снова сделал паузу, посмотрел, как девушка старательно выводит буквы, и добавил:

— «…если в процессе или после танцев… я подвергнусь… изнасилованию со стороны местных парней». Дальше дата и подпись.

Мыслями Тома уже явно была там, на танцах. Последние слова она записала почти механически, не задумываясь над смыслом. Зато девчата дружно ахнули. До Томы тоже наконец дошло, что именно она написала. Девушка вспыхнула, глаза наполнились злостью и подступающими слезами.

Я же спокойно забрал лист и убрал его в карман. В 1952 году от таких слов, как «изнасилование» приличные городские девочки в обморок падали.

— Да как ты… как ты смеешь⁈ Ты… ты пошляк, Жериков! Хам! — наконец подобрала Тома нужные выражения.

— Я не хам, я комсорг, который за вас головой отвечает перед вашими матерями, — ответил ей и, оглянувшись на остальных однокурсниц, добавил: — Как напишете — идите на все четыре стороны. Только учтите: для колхозных парней эта бумага — тоже прямая подстава. Если они узнают, вас за версту обходить будут.

Девчата дружно насупились. Пацаны продолжали смотреть это театральное выступление, не мешая мне. Василий с довольной мордой, покусывал соломинку, Федя мимикой выражал полный восторг. Впрочем, похожее выражение было у всей мужской половины нашего курса.

— Ну? Кто следующая? — продолжил я выступление. — Кстати, Тома, а тебя никто не держит. Можешь идти на танцы.