Книга Линия иной судьбы 2, страница 22 – Дмитрий Соловей

— Я-то понимаю, Коль, — спокойно ответил я, высвобождая руку. — А вот ты, кажется, забыл, что ещё неделю назад Борька был для всех примерным комсомольцем. Мы вместе металлолом собирали, стенгазету делали. И что теперь? Его отец что-то ляпнул, а мы должны сделать вид, будто Хмель сам преступником стал?

Воронов пугливо оглянулся по сторонам.

— Ты мне тут демагогию не разводи! — зашептал он и прижал меня к холодной стене. — Думаешь, я совсем чурбан? Думаешь, мне Борьку не жалко? Да мы с ним в одном доме выросли! Но ты своей головой подумай: завтра Самарин настрочит донос в райком. На Хмеля, на тебя… и на меня как на секретаря, который потерял политическую бдительность. Лужской только этого и ждёт. Его папаша в крайкоме давно почву готовит, чтобы сыночка потом протолкнуть.

Коля сорвал с головы кепку, скомкал её в кулаке и с досадой ударил по колену.

— Если меня из комсомола выгонят, я переживу, — продолжил он. — Но отца моего с должности снимут. Понимаешь? Просто снимут. За то, что плохо сына воспитал. А у меня две младшие сестрёнки. Их кормить надо. В среду будет открытое комсомольское собрание. Из райкома уже спустили решение: Хмеля исключить. Единогласно. И если ты, Валька, поднимешься и начнёшь его защищать, ты не Борьке поможешь. Ты себя утопишь. И меня заодно.

Я смотрел на Кольку и понимал, в какие страшные тиски зажала нас эта эпоха. По натуре он был золотым парнем — честным, работящим, всегда готовым стоять за своих. Но сейчас против него работала безжалостная система, где один неверный шаг мог искалечить судьбы сразу нескольких семей.

Мой собственный план с химико-технологическим техникумом тоже рушился на глазах. Меня самого могут исключить из комсомола за «пособничество семье врага народа», приёмная комиссия летом пятьдесят второго года даже смотреть не станет на мой отличный аттестат.

— Я тебя понял, Коля, — произнёс я. — Собрание так собрание. Исключать Борьку придётся. Тут мы против системы не попрём.

Воронов заметно расслабился.

— Хотя у меня есть условие, — добавил я, глядя ему прямо в глаза. — Голосовать будем. Но травить его в школе я Лужскому не позволю. На уроках Борька сидит со мной. И Самарин больше не откроет рот в его сторону. Организуй это как секретарь комсомольской организации. Сделай так, чтобы всё прошло быстро, без публичных унижений, без этих показательных покаяний. Борька этого не выдержит. Сделай по-умному, Коль.

Воронов молча кивнул, нахлобучил кепку и, не говоря больше ни слова, быстро зашагал в сторону улицы Сталина.

Я остался стоять один.

В кармане пальто лежала записка, которую Борька незаметно сунул мне перед самым концом уроков. В ней он коряво нацарапал карандашом:«Валька, приди вечером. Маме совсем плохо».

Постояв немного и тихо ругнувшись, я отправился к Борьке домой. Они жили в старом двухэтажном кирпичном доме на улице Кирова. Я здесь был один раз и нашёл квартиру без проблем. Дверь почему-то оказалась незапертой.

— Борь, это я, — тихо позвал я, переступая порог.

В квартире царил полумрак. Единственным источником света была керосиновая лампа на кухонном столе. Никогда прежде я не видел жилья после обыска. А тут невольно оторопел от открывшегося передо мной зрелища. Казалось, по комнатам пронёсся ураган. Ящики комода были вывернуты, по полу валялись старые журналы, дверцы платяного шкафа сорваны с петель, а на паркете отпечатались грязные следы сапог.