Книга Линия иной судьбы 2, страница 13 – Дмитрий Соловей

Чуть поодаль, у самого края стола, примостился Сергей Самарин из нашего класса по прозвищу Фитиль. Борька Хмель называл его «главным ухом школы». Отец Самарина служил в органах, и сам Серёга перенял от него не самые лучшие привычки: ходил тихо, записывал много, а на уроках постоянно исподтишка наблюдал за классом.

— Товарищи, прошу тишины! — Воронов постучал карандашом по графину с водой.

Зал нехотя притих.

— На повестке дня два вопроса. Первый — подготовка праздничного шествия к Седьмому ноября. Второй, более серьёзный, — дисциплина и успеваемость. По итогам сентября десятый «Б» сдал позиции по математике. Кроме того, некоторые товарищи систематически опаздывают на первый урок.

Герман Лужской усмехнулся, поигрывая дорогой заграничной авторучкой — подарком отца. Почему-то этот щёголь считал, что раз его к школе подвозит служебная машина, то и опоздать на несколько минут вполне позволительно.

— Николай, давай смотреть правде в глаза, — перебил он. — Успеваемость падает потому, что актив занимается не тем. Вот взять хотя бы Валентина. Наш главный редактор тратит слишком много времени на карикатуры. Вчера я видел черновик его нового сатирического листка. Это же чистой воды зубоскальство! Вместо того чтобы поднимать боевой дух комсомольцев, он выставляет наших ребят на посмешище. Карикатура на Кузнецова — прямой подрыв авторитета старосты десятого «А».

— По-моему, Кузнецову просто надо поменьше бегать в кино на утренние сеансы, — подал голос Борька Хмель с последнего ряда. — Валька нарисовал всё как есть. Или у нас критика уже не в почёте, Герман?

По залу прокатился смешок.

Лужской недовольно поджал губы, а Самарин тут же раскрыл блокнот и что-то быстро записал. Затем поднялся и негромко произнёс:

— Хмель, тебе слова не давали. Я считаю, что Герман прав. В стенгазете Валентина слишком много мещанского юмора. Мы учимся в лучшей школе города, и ответственность на нас особая. Между тем хотелось бы понять, в каком окружении находится товарищ Жериков. Я слышал, что к нему домой, на улицу Калинина, регулярно приходят какие-то молодые люди в военной форме без знаков различия. Потом переодеваются в гражданское. Хотелось бы услышать объяснение.

В зале повисла тишина. Все взгляды обратились ко мне.

Коля Воронов нахмурился. Борька Хмель перестал улыбаться и удивлённо поднял брови. Слова Фитиля явно произвели впечатление. Похоже, Самарин каким-то образом подсмотрел, как Мишка с Толиком помогали бабе Лизе по хозяйству. Из совершенно обычной истории этот деятель умудрился слепить политически подозрительную.

Как же, порой, меня бесит это время, в котором я оказался! И ведь знаю, что вскоре приструнят этих всех «деятельных», но пока приходится терпеть и оправдываться. Любую мелочь при желании можно было раздуть до серьёзного обвинения.

Пришлось подняться со своего места. Лужской победно ухмыльнулся, а Самарин, довольный произведённым эффектом, уже приготовился выслушивать мои оправдания.

Не на того напал.

— Комсомолец Самарин, — громко начал я, чтобы меня хорошо слышал весь зал. — Ты сейчас наговорил здесь на очень серьёзный разговор. Только вот беда: твоя бдительность, Сергей, почему-то всё больше напоминает не бдительность, а пустую подозрительность. А это уже приносит вред.