Книга Линия иной судьбы 3, страница 42 – Дмитрий Соловей

— А это куда⁈ Стой, кому говорю! — Егор Лукич завыл, когда я достал главный козырь — припрятанную бутылку трёхзвёздочного коньяка.

Когда я щедрой рукой плеснул в горячее вино добрую четверть стакана «для крепости и букета», сосед застонал и зажмурился.

— Готово, — я снял кастрюлю тряпкой, не дав вину закипеть, и разлил парящий, тёмно-красный напиток по гранёным стаканам. — Прошу к столу. Оцените «горячее вино по-краснодарски».

Для Радченко, горячее вино чем-то необычным не было. Мама и баба Лиза тоже смаковали его со знанием дела, вспоминая довоенные времена и неторопливо перечисляя известные им рецепты. Оказалось, до войны в ресторанах «жжёное вино» было вполне обычным делом.

А вот Егор Лукич явно впервые попробовал этот «перевод добра». Осушил гранёный стакан всего в три глотка, словил укоризненный взгляд супруги и задумался, озадаченно разглядывая стенки уже пустой посуды.

— Як компот, — наконец выдал он. — А шо, вечерять не будемо?

Васька, изо всех сил подражая Краснову и стараясь казаться тертым жизнью мужиком, тоже быстро выхлебал свою порцию и изобразил на лице скептическое выражение. Мол, нас не удивишь.

Я изо всех сил старался скрыть улыбку и не смеяться в открытую над Васькой. Ладно Краснов. Тот привык к куда более крепким напиткам, прошёл фронт, и его этим слабоградусным варевом было не «свалить». А вот у Татаринова с непривычки уже через пять минут густо заалели щёки, а взгляд заметно расфокусировался. Коварство глинтвейна заключалось как раз в том, что из-за тепла и сахара алкоголь бил по мозгам мгновенно.

— А хорошо, прямо душу греет, — заметила тётя Маша, аккуратно отпивая треть стакана и жмурясь от удовольствия.

— Нина, давай уже подавать на стол, — отреагировала бабушка на замечание Егора Лукича, поднимаясь со своего места.

— Ты гляди, Лукич, интеллигенция пьёт культурно, а забирает похлеще твоего первача, — подмигнул соседу захмелевший Васька.

Зоя Леопольдовна только вздохнула, а мама с бабой Лизой уже вовсю гремели тарелками, готовясь явить оголодавшему обществу праздничный ужин.

Егор Лукич с Зоей Леопольдовной пришли не с пустыми руками. Сосед с гордостью выставил на стол запотевшую миску с дрожащим, прозрачным холодцом, густо посыпанным чесноком, завёрнутую в полотенце трёхлитровую банку с бочковыми помидорами и огурцами. Всё это богатство, по замыслу Лукича, стратегически предназначалось «под водочку», которую он уже предвкушал, косясь на бутылку. Радченко принесли огромное блюдо с жареной кубанской рыбой — румяный сазан, обвалянный в муке.

Главным же украшением стола стал огромный гусь, которого баба Лиза запекла в печи. Птица исходила умопомрачительным запахом.

Тётя Маша, смущенно оправляя старенькую вязаную кофту, поставила на край стола большое эмалированное блюдо, укрытое чистой марлей. Под ней оказалась гора пышных пирогов с ливером и капустой. Они с Васькой жили бедно, на одну её скромную зарплату, и купить к празднику мясо или дефицитные консервы им было просто не на что. Но тётя Маша вложила в эти пироги всю душу: тесто у неё вышло воздушным, а ливерную начинку она щедро сдобрила жареным луком и чёрным перцем. Васька, чей взгляд от моего глинтвейна уже окончательно стал туманным, придвинул блюдо ближе к центру.

— О це дило! — одобрительно крякнул Егор Лукич, моментально оценив масштаб выпечки. — Пироги у тэбэ, Маша, як пух. Зоя, глянь, а ты всё переживала! Давай, Нина, мечи картошку, у меня от этих запахов уже в животе марш играют!