Книга Последний гамбит, страница 149 – Дженнифер Линн Барнс

После того как мы увидим их все.

— Если бы Тобиас Хоторн был здесь, – объявила Тея, – он бы назвал это теряешь все.

Все деньги. Всю власть. Развею, чтобы ни один человек никогда больше не смог взять эти деньги под контроль.

— Я думаю, это то, что происходит, – сказал Джеймсон, его взгляд не отрывался от меня, а уголки губ потянулись вверх, – когда ты соглашаешься на риск и игру.

— Сегодня рядом со мной Эйвери Грэмбс. Наследница огромного состояния. Филантроп. Та, которая всего в девятнадцать лет изменила мир. Эйвери, расскажите нам, каково это – оказаться на вашем месте в таком юном возрасте?

Я подготовилась к этому вопросу, как и к любому другому, который могла бы задать мне журналистка. Она была единственной, кому я дала интервью в прошлом году, медийной фигуре, имя которой было синонимом смекалки и успеха – и которая, что более важно, сама была филантропом.

— Весело? – ответила я, на что она усмехнулась. – Я не хотела, чтобы это звучало надменно, – добавила я, показывая искренность, которую чувствовала. – Я полностью осознаю, что я фактически самый везучий человек на этой планете.

Лэндон сказала мне, что искусство такого интервью – интимного, долгожданного, с журналисткой, которая была почти такой же притягательной, как и я, – заключалось в том, чтобы оно звучало как беседа, чтобы аудитория почувствовала, что мы просто две женщины, разговаривающие честно и открыто.

— И главное, – продолжила я, благоговейный трепет в моем голосе эхом разнесся по комнате в Доме Хоторнов, где проходило интервью, – что это никогда не кажется мне по-настоящему нормальным. Просто невозможно привыкнуть к этому.

Здесь, в этой комнате, которую персонал стал называть Укромным уголком, было легко почувствовать благоговейный трепет. Комната была маленькой по стандартам Дома Хоторнов, но каждая деталь в ней, от переделанных деревянных полов до отвратительно удобных кресел для чтения, была задумала мной, несла мой отпечаток.

— Вы можете поехать куда угодно, – отметила интервьюер, вторя благоговению в моем голосе. – Делать что угодно.

— Этим я и занимаюсь, – ответила я.

Вдоль стен Уголка тянулись встроенные полки. Куда бы я ни поехала, я привозила оттуда что-нибудь на память как напоминание о приключениях, которые я пережила. Картина, книга на местном языке, камень из земли, что-то, что находило отклик в моей душе.

— Вы ездите куда угодно и делаете что угодно… – многозначительно улыбнулась журналистка, – с Джеймсоном Винчестером Хоторном.

Джеймсон Винчестер Хоторн.

— Вы улыбаетесь, – отметила она.

— Вы бы тоже улыбнулись, – сказала я, – если бы знали Джеймсона.

Он оставался собой – любителем острых ощущений, жаждущим, идущим на риск – и был гораздо бо́льшим.

— Как он отреагировал, когда узнал, что вы отказались от большей части состояния его семьи?

— Сначала это его поразило, – признала я. – Но в конце концов это стало игрой – для всех них.

— Для всех Хоторнов?

В этот раз я попыталась улыбаться не так сильно.

— Для всех мальчиков.

— Мальчики, братья Хоторны. Половина мира влюблена в них сейчас больше, чем когда-либо.

Это не было вопросом, поэтому я промолчала.

— Вы сказали, что, после того как прошел шок от вашего решения, раздавать деньги стало игрой для братьев Хоторнов?