Книга Битва за Москву, страница 150 – Алексей Махров

— Чего застыл столбом, пионер? — спросил Петя Валуев. — Ты словно приведение увидел!

— Просто вспоминаю, — тихо ответил я. — Давно не был дома. Кажется, что сто лет прошло.

— Получается, что ты не был дома с самого начала июня, с момента отъезда на летние каникулы в мой полк, — быстро подсчитав дни, сказал Петр Дмитриевич. — Полгода прошло…

Он был прав. Ну, почти… Прошло шесть месяцев с того июньского утра четвертого дня войны, когда мое сознание перенеслось в тело шестнадцатилетнего паренька, лежащего на откосе железной дороги где–то под Ровно, возле горящего эшелона, прямо под бомбами немецких «стервятников». А ощущение — будто прожил целую жизнь.

Первые уничтоженные собственными руками оккупанты, массовое убийство немецкими танкистами беззащитных раненых детей, прорыв из вражеского окружения, поступление в Школу особого назначения («Сотку»), командировка в тыл противника на правом берегу Днепра для поиска прадеда, тяжелое ранение в печень, госпиталь, новая командировка в Смоленск, смерть прабабушки, взрыв в гостинице «Москва»… События этих шести месяцев мелькнули перед глазами, как кадры из чёрно–белого, но невероятно четкого и жестокого кино.

— Ну, парни, заходим, не стесняемся! — пригласил Пётр Дмитриевич, бросая окурок в снег. — Не на улице же награды обмывать.

Мы вошли в подъезд. Знакомый «запах детства» — старого дерева, пыли и еще чего–то неуловимого ударил в ноздри. Лестница с мраморными ступеньками и литыми чугунными балясинами, широкие дубовые перила, по которым когда–то так прикольно было съезжать… Все то же, но другое. Чище, новее, но и казённее. На стенах нет нацарапанных гвоздем надписей и дурацких рисунков, оставленных подростками, да и цвет краски другой — темно–зеленый вместо светло–синего.

Наша квартира была на третьем этаже. Дверь с номером «10». Прадед достал из кармана ключ — тяжелый, бронзовый — в «моё» время замок поменяли и ключ был тонким, «английским». Едва слышно скрипнув петлями, высокая толстая дверь распахнулась, за ней клубилась пыльная мгла. Петр Дмитриевич посторонился, пропуская меня вперед.

Я вошел и машинально протянул руку к выключателю — он оказался на привычном месте. Под потолком вспыхнула слабенькая двадцативаттная лампочка под абажуром из мутного стекла.

На стене узкой, но вытянутой прихожей — старая, знакомая мне когда–то до мельчайших трещин, а сейчас почти новая вешалка из темного полированного дерева. На ней висел светло–бежевый гражданский плащ прадеда и женское демисезонное пальто с каракулевым воротником, серое, элегантное. Рука сама потянулась, коснулась мягкого, холодного меха. Это было ее пальто. Надежды Васильевны. Моей прабабушки. Той, чьё окоченевшее тело мы с Петром Дмитриевичем подобрали во дворе штаба абвергруппы «Валли–3» после освобождения Смоленска. Я сжал зубы, заставив себя отвести руку.

— Проходи, сынок, не загораживай проход, — сказал прадед, мягко подталкивая меня в спину. — Стоишь, как на вахте. Ты дома, Игоряша, расслабься уже.

Он не догадывался, что для меня эта квартира одновременно родной дом и чужое место, словно сломанная машина времени, где каждый сантиметр полон призраков будущего.

Я снял ремень, сбросил шинель и шапку, привычным жестом повесил их на вешалку. Боевые товарищи последовали моему примеру. В узкой прихожей стало шумно от топота сапог, звона пряжек, приглушенных голосов. Я прошел дальше, в гостиную.