Книга Приступить к ликвидации!, страница 44 – Алексей Махров

Минск жил своей странной жизнью. Где–то в подвалах сидели голодные люди, боящиеся выходить на улицу. Где–то в ресторанах пили шнапс и ели мясо немецкие офицеры. А мы, маленькая группа разведчиков, пытались изменить эту реальность. Хотя бы чуть–чуть. Хотя бы настолько, чтобы приблизить тот день, когда всё это кончится.

Я отошел от окна, сел в кресло, раскрыл книгу, которую купил у «Пастора» и начал читать, но строчки расплывались перед глазами. Слишком много событий для одного дня. Слишком много напряжения, которое не отпускает ни на минуту.

Я закрыл книгу, откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Валуев сидел у стола, чистил «Парабеллум» — методично, спокойно, как заправский мастер. В комнате было тепло, печка гудела, разгоняя холод. За окном медленно сгущались февральские сумерки.

Скоро вечер. Скоро новая встреча. Новая игра со смертью.

Глава 7

6 февраля 1942 года

Вечер

Валуев крутился перед маленьким зеркалом в прихожей, пытаясь в тусклом свете десятиваттной лампочки разглядеть себя со всех сторон. Новый мундир, купленный утром на Кайзерштрассе, сидел на нем отлично — ткань не обтягивала его могучие плечи, не трещала на груди и спине, как на старом. Удивительно все-таки, где Книппер достал комплект формы такого большого размера.

— Ну как? — спросил Петя, поворачиваясь ко мне. — Не стыдно перед барышнями появиться?

— Да ты просто образец немецкого унтер–офицера, — ответил я, откладывая книгу и окидывая товарища внимательным взглядом. — Хоть сейчас на плакат «Стань гордостью Вермахта!»

Валуев хмыкнул, поправил воротник.

— Это хорошо! Я же не для потаскух стараюсь — в этом мундире фрицы должны принимать меня за своего. А у старослужащих глаз намётан — малейшее несоответствие улавливает. По себе знаю — гляжу на какого-нибудь молодого красноармейца, и в голове буквально сирена воет — гимнастерка на груди топорщится, у пояса лишние складки, обувь нечищена! Как обезьяна безволосая!

Я тихо засмеялся — это у Пети так проявляется «синдром прапорщика».

— Ты главное швабский акцент не забывай включать, — посоветовал я.

— Учи ученого, — отмахнулся Петр.

Он надел шинель, опоясался, подошел к столу, взял «Парабеллум», машинально проверил магазин и предохранитель, убрал пистолет в кобуру. В карман брюк положил «Вальтер».

— Ладно, пионер, я двинул. Ты когда вернешься?

— Часам к десяти.

— Добро. Встречаемся здесь. Если что — уходи из города по запасному маршруту.

— Ты там в «Варьете» особо не увлекайся, — усмехнулся я. — И про презервативы не забудь. А то намотаешь чего-нибудь на конец.

Валуев уже взялся за ручку двери, но обернулся, сверкнув глазами.

— Шутки у тебя, пионер, одна другой хлеще. И где ты такого нахватался?

— Книжек много разных прочитал, — я снова взял в руки томик Манна и демонстративно раскрыл его на середине.

— Ну–ну, книгочей, — Петр открыл дверь, вышел на лестничную площадку и громко сказал по-немецки, чтобы услышала соседка: — Хорошего отдыха, Вернер!

Дверь захлопнулась. Я остался один. Несколько минут посидел неподвижно, прислушиваясь к затихающим шагам Валуева и легкому шебуршанию в соседней квартире — пани Ядвига явно «тёрла» уши в прихожей. Потом встал, надел свой старенький потертый мундир, тщательно застегнул все пуговицы, надвинул на левую бровь фуражку, придавая себе вид «лихой и придурковатый», оглядел себя в зеркале. Отражение посмотрело на меня усталыми глазами молодого, лет двадцати, лейтенанта Вермахта, с жесткой складкой у губ. Именно таким и должен быть фронтовик, прошедший через ад Восточного фронта.