Книга Печать пожирателя 12, страница 83 – Илья Соломенный

— Я бы хотел, чтобы вы выжили, — поправил я, — Если всё пойдёт не так. Если я… не справлюсь. Ты, Дима, может быть, ещё кто-то. Те, кого ты сможешь взять с собой. Врачи, учителя, дети. Семена нового человечества, спрятанные в складке реальности. Это не бегство, Илона. Это страховка. Последняя…

Она закрыла глаза, и по её щеке скатилась единственная слеза, блеснув в огне камина.

— Я не хочу этого, — выдохнула она, открывая глаза. И слёз в них уже не было, — Я не хочу прятаться сто лет в консервной банке! Я не хочу, чтобы мой сын рос, не видя солнца! И я… я не хочу жить в мире, где тебя нет.

Она шагнула ко мне и схватила меня за рукава, её пальцы с силой впились в ткань.

— Ты всегда находил выход, Марк! Всегда! Когда все считали тебя монстром — ты стал щитом, защитником Империи! Когда Ур-Намму казался непобедимым — ты уничтожил его! Ты — тот, кто ломает правила! Так сломай и эти! Победи! Победи и вернись к нам!

В её голосе не было просьбы. Это был приказ, требование.

Молитва, вывернутая наизнанку…

И в этот миг я почувствовал не боль и не страх, а что-то совершенно иное. Тёплый, живительный взрыв где-то в глубине себя.

Любовь. Безумная, нелогичная, дикая радость от того, что эта женщина, встреченная мной в этом крошечном, отсталом мирке, верит в меня больше, чем я сам.

Что она готова тащить меня назад даже из небытия.

Я не сдержал улыбки.

— Ну вот, — сказал я, кладя свою ладонь поверх её сжатого кулака, — Теперь мне точно ничего не остаётся. Если я проиграю и не вернусь, ты, я чувствую, достанешь меня даже с того света. Устроишь скандал Харону, выбьешь дверь в царство мёртвых… Стыдно будет перед всеми богами, старыми и новыми…

Она тоже хихикнула, совсем как девчонка, и прижалась лбом к моей груди.

— Точно, — прошептала жена в ткань моего свитера, — Точно достану, Апостолов! Так что даже не думай погибать, понял⁈ Ты должен победить. Потому что я не собираюсь сто лет сидеть в твоей дурацкой консервной банке. Я собираюсь встретить старость с тобой здесь, у этого камина. А Дима… он должен прожить настоящую жизнь…

Я обнял её, чувствуя, как её тело, обычно такое собранное и сильное, сейчас мелко дрожит.

Слова закончились, и остались только прикосновения. Они говорили громче, чем любые клятвы. Огонь в камине догорал, отбрасывая на стены и потолок длинные, пляшущие тени, и комната погрузилась в тёплый, интимный полумрак.

Я провёл ладонью по её щеке, почувствовав под пальцами тепло кожи и влагу от невысохших слез. Она прикрыла глаза, прижалась губами к моей ладони, а затем расстегнула пуговицы на моём свитере. Её пальцы были тёплыми и чуть дрожащими, но движения — уверенными.

Я помог ей, сбросив ткань на пол, потом помог и с её свитером. Под ним оказалась простая льняная рубашка. Я наклонился и приник губами к яремной впадине у основания шеи Илоны, чувствуя под губами быстрый, живой пульс.

Она вздохнула, запрокинув голову, и её пальцы впились в мои волосы.

Мы не спешили — не сегодня. Я целовал её плечи, медленно стягивая с них ткань рубашки. Её руки скользнули по моей спине, исследуя напряжённые мышцы, старые шрамы, оставленные людьми, тварями, магией и сталью.

Мы опустились на толстый ковёр перед камином.

Я покрыл её тело поцелуями: грудь, где кожа была особенно нежной, ребра, живот. Она вздрагивала, когда мои губы касались особенно чувствительных мест, её дыхание сбивалось, становилось прерывистым. Руки Илоны блуждали по моей спине, плечам, шее, то лаская, то впиваясь ногтями в моменты особо острого ощущения.