Книга Осколок "Зеркала", страница 50 – Артём Март

— Инша Аллах, — тихо бросил Хаджи.

Потом он наклонился. Наклонился медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом. Поднял винтовку. Закинул ее на плечо. Потом глянул на меня. Хотел что-то сказать, но не нашел слов. Просто сжал челюсть. Просто развернулся. И пошел.

Он уходил по переулку, туда, откуда до сих пор доносились отголоски далекого боя. Спина его оставалась прямой. Шаг стал тяжелым. Винтовка застыла на плече. Он не оглядывался. Он знал, что, скорее всего, больше никогда не увидит нас. Что его дом — больше не его дом. Что его имя — больше не его имя.

Мы смотрели ему вслед. Саша стоял рядом. Смотрел на Хаджи так, будто бы не мог оторвать от него взгляда. Словно бы образ этого человека зачаровал его. Фокс опустил автомат. Афганцы переглянулись. Рашид что-то тихо сказал на дари, но никто ему не ответил.

— Идем, — сказал я, прерывая всеобщее молчание. — У нас еще есть дела.

* * *

Мэддокс сидел, привалившись спиной к дувалу и тяжело дышал.

Воздух был горячим и пыльным, он обдирал горло и не приносил облегчения. Плечо ныло тупой, изматывающей болью. Он прижимал к нему ладонь и почувствовал, как повязка под одеждой снова промокла.

Открылась старая рана.

Рядом, на корточках, сидел пулеметчик.

Единственный, кто остался в живых, он был немолод, с седой щетиной на подбородке и глубокими морщинами у глаз. Его пулемет лежал на земле. Моджахед глубоко дышал и что-то бормотал себе под нос. Мэддокс не понимал слов. Он и не пытался. Ему было плевать, что говорит этот человек.

Он думал о том, что все пошло к чертям.

Засада, которую он так тщательно готовил, провалилась. Его люди мертвы. Снайпер — отличный стрелок, которого тренировали в Пакистане, — валяется на крыше с дыркой в голове.

Штурмовики остались лежать в пыли. А он сам, майор Мэддокс, сидит в каком-то вонючем переулке с последним выжившим душманом и не знает, что делать дальше.

Пулеметчик вдруг заговорил громче.

Он указывал рукой куда-то в сторону, откуда они пришли, и его голос прозвучал настойчиво. Даже слишком.

Мэддокс поднял голову и посмотрел на него. Дух говорил быстро, проглатывал слова, и Мэддокс не понимал ничего.

— Заткнись ты, — сказал он тихо.

Пулеметчик не замолчал. Он продолжал говорить, и теперь в его голосе появились требовательные нотки. Он указывал то на пулемет, то на переулок, то на Мэддокса. Казалось, он предлагал что-то. Может, вернуться. Может, прорываться с боем. Или высказывал еще какую-нибудь «гениальную» идею.

— Заткнись! — повторил Мэддокс громче.

Дух не слушал. Он встал.

Теперь он стоял над Мэддоксом и говорил сверху вниз. Его лицо было злым. Он тоже был на пределе. Он тоже потерял своих. И теперь перед ним сидел чужак, который не понимал ни слова и не хотел слушать.

Мэддокс смотрел на него снизу вверх и чувствовал, как внутри закипает ярость. Глухая, темная и неуправляемая.

Этот человек спорил с ним. Этот унтерменш, этот расходный материал, которого он с самого начала считал пушечным мясом, смел указывать ему, что делать. Смел требовать. Смел говорить на своем собачьем языке, которого Мэддокс не понимал и не хотел понимать.

Мэддокс резко встал.

Пулеметчик не отступил. Он стоял на месте и продолжал говорить. Его голос стал громче, он почти кричал.

Мэддокс смотрел на него и видел только открывающийся и закрывающийся рот. Слышал только этот бессмысленный, раздражающий поток звуков.