Книга Осколок "Зеркала", страница 27 – Артём Март

— Фарук! — кричал Хаджи. — Рашид! Кто-нибудь!

Лес отвечал ему тишиной. Густой, вязкой тишиной, которая обволакивала, душила, давила на уши. Хаджи поднялся на ноги. Пошатнулся. Ухватился за ствол дерева, чтобы не упасть.

— Эй! — закричал он снова. — Вы! Душманы! Я здесь! Я Хаджи Абдулла! Слышите⁈ Я здесь!

Он понимал, что делает. Понимал, что его голос могут услышать враги. Больше того, он на это надеялся.

Где-то в самой темной, самой потаенной глубине души он хотел, чтобы они пришли. Чтобы все закончилось. Быстро, просто, без раздумий. Смерть сейчас казалась ему избавлением. Единственным способом прекратить эту боль, этот позор, эту пустоту, которая разрасталась внутри.

Он стоял, тяжело дыша, и ждал. Прошла минута. Может быть, две. Лес молчал. Тогда Хаджи наклонился и поднял винтовку Вахида. Она была тяжелой, старой, с потертым прикладом и ржавым затвором. Он прижал ее к груди и снова закричал:

— Ну же! Трусы! Я безоружен! Я один! Идите сюда!

И тогда кусты зашевелились.

Сначала Хаджи увидел ствол автомата. Потом руку, сжимавшую цевье. Потом из чащи, бесшумно ступая по мягкой земле, вышел человек.

Он был лысым. Совершенно лысым и безбородым. Его голый череп блестел от пота, а лицо было покрыто мелкими шрамами.

У него не было бровей. И ресниц тоже не было. Это делало его лицо похожим на маску. На страшную, безжизненную маску, из которой смотрели только глаза. Маленькие, темные, цепкие глаза, которые ничего не выражали.

Хаджи знал его. Вернее, видел однажды, много лет назад, когда еще служил в армии. Этого человека звали Хехад.

Он был одним из командиров Карима-Паши. С неделю назад Хаджи слышал байки о нем, дошедшие до Дараи-Шифо. Кажется, их принес лекарь Абдул-Хаким.

Лекарь говорил, что Хехад провинился перед своим господином и тот приказал обрить его наголо. Наказание, после которого волосы у него не вырастут еще долго. Теперь Хехад носил свое уродство как клеймо. И, должно быть, ненавидел за это Карима-Пашу так же сильно, как боялся.

За спиной Хехада из кустов вышли еще люди. Пятеро. Может быть, шестеро. Все пешие, с автоматами, в грязной, пропыленной одежде. Они обступили поляну полукругом и замерли в ожидании. Один из них держал Хаджи на прицеле. Остальные просто смотрели.

Хаджи стоял пошатываясь. Винтовка дрожала в его руках. Он попытался передернуть затвор, но пальцы не слушались. Они были липкими от крови и пота, скользили по металлу. И тряслись так, что у Хаджи не было сил их унять.

Хаджи пытался передернуть затвор. Позорно дергал его, но железяку заело. Или Хаджи просто не хватало сил дослать новый патрон?

Хехад смотрел на него. Смотрел долго, не мигая. В его взгляде не было злобы. Только брезгливое любопытство.

— Как ты опустился, уважаемый Хаджи Абдулла, — с брезгливым ехидством в голосе проговорил Хехад. — Никак Аллах проклял тебя за то, что ты якшаешься с неверными.

Хаджи не ответил, все еще пытаясь возвратить затвор на место. Но тот не поддавался. Может, загрязнился? Может, патрон закусило?

— Брось оружие, старик, — проговорил Хехад посерьезнев.

Хаджи не бросил. Он продолжал сжимать винтовку, хотя руки ходили ходуном. Он смотрел на Хехада и ненавидел его. Ненавидел его лысый череп, холодные, злые глаза и его спокойствие. Но еще сильнее он ненавидел самого себя. Того, прежнего себя, от которого больше ничего не осталось.