Книга Они были братьями. Часть 2, страница 64 – Артём Март

— Вот если бы все могли просто уйти отсюда. Спрятаться в горах и… — залепетал было Абдул-Хаким.

— Нет, — покачал головой старик. — Ты и сам знаешь не хуже меня, что никто не уйдёт. Старики слишком стары, чтобы идти. А молодые… Молодые слишком молоды, чтобы прятаться.

Лекарь покачал головой. Он не знал. Искренне не знал, что делать. Он сидел, сжимая в кулаке смятую бумагу, и чувствовал, как внутри него борются страх и совесть. Страх побеждал.

Ему казалось, что какое бы решение он ни принял, в любом случае избежать беды не получится.

— Я не могу, — прошептал он. — О, Аллах, зачем ты шлёшь мне все эти испытания? Чем я так перед тобой провинился и…

Вдруг лекарь осёкся. Зажмурился и стянул паколь с головы. Прижал его к лицу, чтобы старик не видел его слёз.

Хаким посмотрел на него долгим взглядом. Потом сказал:

— Ты слаб, Абдул-Хаким. Но это ничего страшного. Все мы слабы перед лицом Аллаха.

— Но что… Что мне делать, уважаемый Хаким? Как мне…

— Не торопись, — старик положил узловатую ладонь ему на плечо. — Обдумай всё хорошенько. А решение примешь завтра. Утро всегда мудренее вечера.

— Но что же мне делать? От меня зависят так много жизней… Это невыносимо…

— Все мы слабы перед лицом Всевышнего, — повторил старик. — А теперь ступай.

Лекарь с трудом поднялся.

— Прошу вас. Прошу, уважаемый Хаким, никому не говорите, что я приходил. Никому не говорите о том, что я вам рассказал. По крайней мере до завтрашнего вечера…

— Не беспокойся, мальчик мой, — улыбнулся старик. — Кому и что может рассказать этот старый больной старик?

— С-спасибо вам, — пробормотал лекарь. Потом он сбивчиво попрощался и вышел, оставив старика в одиночестве.

— Все мы слабы, — в третий раз прошептал старик, когда Абдул-Хаким затворил за собой дверь. — Но иногда даже самый слабый человек вынужден принимать сильные решения.

С этими словами старый Хаким принялся с трудом, пыхтя от натуги, подниматься с топчана.

* * *

Хаджи Абдулла сидел в своём доме и смотрел на пустую пиалу перед собой. Солнце уже село, и в комнате стало сумрачно. Он не зажигал светильник. Не хотел. Темнота лучше подходила тому, что творилось у него внутри.

Разговор с прапорщиком Селиховым не шёл у него из головы. Этот молодой шурави, этот прапорщик со странными, не по возрасту холодными глазами и тихим, вкрадчивым голосом, загнал его в ловушку. Вежливо. Почти деликатно. Он говорил о помощи, работе, плате — а на самом деле предлагал надзор. Постоянный. Неотвратимый. И Хаджи согласился. Потому что отказ сделал бы его подозрительным. Потому что отказ означал бы, что он что-то замышляет. А он замышлял. Но теперь не мог действовать.

Он резко сжал кулак. Пиала дрогнула на столе.

Наджибулла сидел в углу, на своём обычном месте. Он молчал. Он всегда молчал, когда отец был в таком настроении.

Хаджи посмотрел на сына. Лицо мальчика всё ещё было распухшим. Синяки пожелтели, но от этого выглядели ещё хуже. Он был похож на мать. Тот же овал лица, те же глаза. Хаджи каждый раз видел в нём свою жену — и каждый раз отводил взгляд.

— Ты опять сидишь, — сказал он резко. — Целый день сидишь. Хоть бы воды принёс.

Мальчик вздрогнул и вскочил. Бросился к кувшину. Хаджи проводил его взглядом. Он знал, что сын его боится. Знал, что говорит с ним слишком жёстко. Но ничего не мог с собой поделать.