Книга Они были братьями. Часть 2, страница 32 – Артём Март

Я не стал расспрашивать, в чём тут дело, потому что сразу заметил Фокса и направился к нему.

Фокс ждал меня у дверей лекарского дома. Лицо у него было напряжённое.

— Что стряслось? — спросил я и обернулся на бойцов-сапёров и Горохова, сидевшего немного поодаль, в компании хмурого, как пень, лейтенанта Астафьева.

— Лекарь, — буркнул Фокс. — Он пытался отравиться.

Я вошёл в дом. Внутри было тихо и даже как-то темно. А еще здесь царила полнейшая разруха: стола никто не поднял. Никто не разобрал разваленных Надиром полок, валявшихся на полу. Никто не собрал черепков и склянок, осколков, что лежали всюду и хрустели под ногами.

Садыков стоял у стены, скрестив руки на груди. Увидев меня, он выдохнул и отступил в сторону, освобождая проход.

Абдул-Хаким сидел на полу, привалившись спиной к глиняной стене. Рядом валялся пустой глиняный пузырёк из-под какого-то настоя. Лекарь был бледен. Губы у него дрожали, и он то и дело облизывал их. Он поднял на меня глаза и тут же отвёл.

Несколько мгновений я просто постоял над лекарем, рассматривая его. Мужчина явно был разбит. Совершенно.

Даже когда Громила, спящий на боку на своем топчане, замычал во сне, лекарь никак не отреагировал. Даже не пошевелился.

Я опустился рядом с ним на корточки. Посмотрел на пузырёк, потом на лекаря.

— Что ты выпил?

Он молчал. Пальцы его нервно теребили пуговку на вороте рубахи.

— Абдул-Хаким, — позвал я. — Что ты выпил?

— Настой болиголова, — прошептал он. И замолчал.

Я переглянулся с Садыковым. Угрюмый сапер просто пожал плечами.

— В пузырьке было мало, — добавил вдруг лекарь и как-то горько улыбнулся. — Я не умер. Зато теперь буду несколько дней мучаться животом.

— Зачем ты это сделал? — спросил я строго.

Он поднял глаза. В них стоял страх. Нет, не страх за свою собственную жизнь, который я заметил, когда Надир достал нож. Этот страх был иным. Глубоким, въевшимся в самую душу. Страх человека, долго бежавшего от мыслей о собственной тяжелой вине, но осознавшего ее, столкнувшись лицом к лицу с последствиями своих действий.

И, видимо, не захотевшего жить с этим осознанием.

— Я знал, что он придёт, — тихо, сбивчиво заговорил лекарь. — Знал уже давно. Но всегда думал, что это будет когда-то потом. Не сегодня. Всегда знал, что смогу убежать от мыслей о том, что сделал. Но…

Он замолчал. Обхватил колени руками и сжался, как будто хотел стать меньше.

— Когда он вошёл в дом, — продолжил он, — я понял, что не смогу. Что уже не смогу убежать… Что не смогу смотреть ему в глаза. Не смогу оправдываться. Я струсил. Как тогда.

— Значит, говоришь, ты пытался убить себя из-за страха? — спросил я, вздохнув.

— Из-за вины. И из-за страха. Это одно и то же. Вина и страх — они давно стали одним.

Я смотрел на него. И понимал — он лукавит. Дело было не в вине. Лекарь долгие годы прекрасно жил с тем, что совершил. Но теперь он понял, что ему не убежать. Что Надир найдет его везде, где бы он ни спрятался. И смерть, в таком случае, станет для него мучительной, страшной и мерзкой.

Этого он испугался. Испугался боли. Испугался мести.

— Самоубийство — грех, — сказал я. — Ты знаешь, что говорит об этом твоя вера.

— Знаю, — он горько усмехнулся. — Аллах милостив. Он простит слабого. Мой настоящий грех не в том, что я пытался уйти из жизни. Мой настоящий грех в том, что случилось четыре года назад. И этого уже не исправить. Никакими молитвами. Никаким постом. Никакой смертью.