Книга Они были братьями. Часть 1, страница 51 – Артём Март

Я молчал.

Он протянул бурдюк мне.

— Я сделал его утром, пока ты спал. Возьми.

Я взял мягковатый бурдюк, чьё горлышко обмотали верёвкой. Взвесил его в руке. Тяжёлый. На несколько дней хватит.

— Спасибо, Надир, — ответил я. — Но мне нечего дать тебе взамен.

— Это подарок, — улыбнулся отшельник.

Я кивнул. Убрал бурдюк за пазуху. Мы пошли дальше.

Тропа расширилась. Скалы расступились, и впереди показались руины.

Сначала я подумал, что это очередная осыпь — груды камней, упавших когда-то с вершины горы. Но чем ближе мы подходили, тем яснее становилось: это было поселение.

Глинобитные стены без крыш. Остовы загонов для скота — жерди давно сгнили, остались только каменные основания. Остатки большой общей печи, сложенной из плоских камней, теперь почерневшей и поросшей мхом.

Всё это заросло травой. Не просто травой — сплошным фиолетовым ковром. Цветы покрывали руины так густо, что казалось, земля здесь кровоточит. Запах стоял пряный, густой, немного горьковатый. Ветер разносил его по всей долине.

Надир остановился. Долго стоял, глядя на руины. Волки сели по бокам от него и замерли.

— Здесь я вырос, — сказал он наконец.

Голос у него был спокойный. Даже слишком спокойный для таких слов. Я молчал.

— Отец был старейшиной, когда умер дед, — продолжил он. — Племя небольшое, несколько десятков человек. Держали скот, сеяли пшеницу на террасах. Торговали с соседями. Жили достойно.

Он замолчал. Потом заговорил снова — всё так же спокойно и не глядя на меня:

— Когда мне исполнилось шестнадцать, отец сказал: «Иди в город. Учись. Будешь военным — сможешь защитить нас, если придёт беда». Я пошёл. Сначала Кандагар, потом Кабул. Армия при короле Захир-шахе была другая. Ещё не разорванная переворотами. Я служил, выучился. Получил офицерское звание. Потом была учёба в СССР по обмену.

Он повернулся ко мне.

— Ташкентское училище. Там я выучил русский. Там научился тому, что знаю теперь.

Я кивнул. Теперь многое вставало на свои места. Его речь без акцента, его выправка, его манера двигаться. Он был не просто горцем — он был офицером.

— Я служил, — продолжил он. — Приезжал домой раз в год. Мать старела. Отец держался. Младший брат женился, у него родился сын. А потом — апрель семьдесят восьмого. Переворот. Дауд убит. Я был в Кабуле в тот день. Видел, как всё рушится. Через месяц ушёл из армии. Понял, что прежней страны больше нет.

Он замолчал. Посмотрел на руины. Потом добавил — тише, чем говорил до этого:

— И вернулся сюда.

Я перевёл взгляд на руины. На остатки печи. На загоны, где давно не было скота. На фиолетовые цветы, которые покрывали всё это место, словно могильный саван.

— Кто это сделал? — спросил я.

Надир не ответил сразу. Потом покачал головой.

— Местные. Кто-то из местных напал… и вырезал весь посёлок. Мы жили небогато, брать у нас было нечего. Ни золота, ни оружия, ни скота в больших количествах. Зачем напали — не знаю.

Он говорил всё тем же спокойным голосом. Но я слышал в нём что-то, чего не было раньше. Какую-то странную хрипотцу. И всё же Надир не давал голосу дрожать. Будто уже выкричал всё, что можно было выкрикнуть. И выплакал всё, что можно было выплакать.

И всё же хрипотца оставалась. И говорила о том, что это поселение, эта тонущая в цветах могила, огромной раной осталась у него на душе.