Книга Позывной: "Дагдар". Часть 1, страница 67 – Артём Март

Зайцев усмехнулся. Усмешка вышла кривая, невесёлая.

— Майор, будто бы на нас за что-то зуб держит. Хочет сам со всеми разобраться. Будто бы мы его оскорбили.

— Он ждал языка, — сказал я. — И не дождался. Вот и бесится.

Он помолчал. Потом добавил тише:

— Я к нему заходил. После разбора. Формально, его еще не отстранили. Приказа нет.

— И что?

— Сидел в офицерской землянке. Один. Смотрел в одну точку. Я сказал, что это временно, что всё образуется. А он ответил: «Всё правильно. Я сам виноват».

Зайцев замолчал. Я молчал тоже. Ветер тянул с гор, прохладный, пахнущий полынью и сухой землёй. Снова залаяла собака, потом стихла.

— Не должно было все так получиться, — сказал Зайцев наконец. — Не дело мне, вместо него сидеть на заставе начальником…

Я кивнул.

— Ты чувствуешь себя виноватым перед ним? — негромко спросил я. — Что тебя поставили исполнять его обязанности.

— Он мне помог… — кратко бросил Зайцев.

— А теперь, Вадим, — я положил руку на плечо замбою, — пришло время и тебе ему помочь.

Зайцев посмотрел на меня странно. Будто хотел что-то спросить, но передумал. Потом опустил взгляд и медленно покивал.

— Ты, Саня, удивительный человек, — проговорил он немного погодя. — Горохов на тебя напал, а ты за него впрягся. Чеботарева защищаешь. Себя не жалеешь.

— Знаешь, Вадим, — я глянул на небо, — кто они, Чеботарев? Горохов? Я? Люди мы все. Просто люди. А застава — это не только мы втроем. Это и ты, и Коршунов. И остальные парни. И чтобы она… осталась. Чтобы и дальше могла делать свое дело, иногда приходится стоять за своих… — Я заглянул замбою в глаза. — Если даже они не правы.

— Как ты стоял на Шамабаде? — улыбнулся Зайцев, немного помолчав. — Тогда, перед переводом в Афганистан.

— М-да… Слухи расходятся быстро, — улыбнулся и я.

— Про то, как солдаты на Шамабаде бестолковое начальство на место поставили, много кто знает, — Зайцев все еще улыбался, но улыбка быстро исчезла с его лица. — Потому многие офицеры относятся к тебе с подозрением. Признаться, мы с Сеней тоже относились. Но теперь я вижу — ты крепкий мужик. И честный.

— Что было, то прошло, Вадим.

— И верно.

Он хотел ещё что-то сказать, открыл рот, но я уже повернулся и пошёл к каптёрке.

— Саня, — окликнул он меня, когда я отошёл на несколько шагов.

Я обернулся.

— Ты это… Спасибо. За Сеню.

Я не ответил. Только кивнул и пошёл дальше. Сапоги хрустели по гравию, и этот звук казался неестественно громким в тишине. За спиной кто-то хлопнул дверью КП, но я не обернулся.

Вечером я вышел на плац.

Боевой расчет давно закончился. В первый раз сегодня его проводил Зайцев.

Солнце уже село, горы почернели, на небе высыпали звёзды. Ветер тянул с перевала, он стал холодным. Потерял все ароматы горных трав, что нес с вершин сюда, на Рубиновую. Коршунов отпускал очередной наряд на пост. Эти сутки — его.

У бани, прислонившись плечом к косяку, стоял Горохов.

Я заметил его не сразу. Сначала только красный огонёк папиросы — вспыхивал, тускнел, снова вспыхивал. Потом уже и сам силуэт: широкая спина, руки в карманах, голова опущена. Часовых рядом не было — видимо, его освободили из-под ареста. Избрали новую, другую меру пресечения. Меру, при которой он не мог покинуть периметр Рубиновой.

«Это как волку ноги ампутировать, — подумалось мне, — вроде и живой, но уже не волк».