Книга В погоне за камнем, страница 103 – Артём Март

— Джинны тут водятся, — Клещ оглянулся на темноту и понизил голос. — Не простые, ветряные. Они путников с тропы сбивают, голосами манят. Особенно по ночам. Слышишь зов — не оборачивайся. А то уведут в пропасть, и поминай как звали.

Он говорил и сам пугался. Я видел это по тому, как дёргался его кадык, как пальцы, сжимавшие колени, мелко подрагивали.

Штык захохотал. Громко, раскатисто.

— Джинны! — он утёр слезу. — Ты бы ещё про мертвую невесту рассказал! Тут в одном кишлаке, говорят, девку закопали живьём за то, что с нашим загуляла. Так знаешь, чего местные городят? Вроде она теперь по ночам ходит, плачет, своего жениха ищет. А находит — за собой уводит. Да только знаете, братцы, в чем штука? Они говорят, деваха в любом шурави жениха своего видит. Ну… Кто холостой.

Он подмигнул Клещу, скалясь:

— Смотри, Клещ, как бы она за тобой не пришла! Ты ж у нас, вроде, совсем холостой. Невесты у тебя нету.

— Да иди ты в баню, Штык, — разозлился Клещ, и тем самым вызвал у Штыка новый прилив хохота.

— Смейтесь, смейтесь, — вдруг подал голос Кочубей.

Все обернулись к нему. Он по-прежнему смотрел в огонь. Глаза его, узкие, всегда прищуренные, в свете пламени казались двумя тлеющими угольками.

— А я в прошлом году, когда еще на заставе служил, в дозоре был, — продолжал он всё так же ровно, будто нехотя. — Слышал, как в ущелье кто-то плачет. Тоненько так, по-бабьи. Мы пошли проверить — никого. Только шакалы. А шакалы так не плачут.

Он замолчал. Тишина повисла над костром. Слышно было только, как потрескивают ветки да где-то далеко, на холме, перекликнулись дозорные — коротко, условным.

— Слыхал я про такое, — Штык посерьезнел. — Даже могу сказать, что это было.

— И чего ж? — недоверчиво глянул на него Кочубей.

— Клещ-то был! — рассмеялся Штык. — Ныл, что он бабьим вниманием обделенный!

— Да иди ты в задницу! — разозлился Клещ и даже сделал вид, что собирается запустить в Штыка своей банкой тушёнки.

Штык, смеясь, прикрылся руками. Даже Кочубей ухмыльнулся. Только Пихта всё еще сидел с каменным лицом.

— Да угомонитесь вы, — голос Горохова прозвучал неожиданно. — Кончайте балаган.

Он сидел в тени, и я видел только его силуэт — широкие плечи, автомат, лежащий на коленях. Но голос его был усталый. И не слышалось в нем совершенно никакой обычной гороховской злобы.

Бойцы тут же притихли.

— У страха глаза велики, — проговорил он. — Там, где джинны, там или ветер, или душманы. А бабкины сказки бросьте.

Клещ хотел возразить, но передумал. Только голову в плечи втиснул.

Пихта, сидевший рядом с ним, молчал всё это время. Он вообще редко говорил. Только смотрел. Сейчас он смотрел в темноту за костром, и я видел, как напряжена его спина.

Я доел тушёнку, вытер нож о штанину, убрал. Сидел, слушал. Холод понемногу пробирался под китель, но вставать не хотелось. Тело налилось свинцом после всего дня, после боя, после марша.

Подошёл Зайцев. Я услышал его шаги по осыпающейся гальке ещё за пять метров. Тяжёлые, усталые. Он опустился рядом со мной, и я почувствовал запах табака и пота.

— Связь с заставой была, — сказал он тихо, чтоб только я слышал. — Чеботарев доложил в мангруппу. Приказ — пленных доставить на заставу как можно быстрее. Утром, чуть свет, выдвигаемся. До обеда должны быть на месте.