Книга На заставе "Рубиновая", страница 98 – Артём Март

Чеботарев слушал. Молчал. Его лицо было каменным. Он смотрел куда-то мимо нас, будто вчитываясь в невидимый текст на стене.

— Ты предлагаешь использовать Селихова как таран? — наконец процедил он, и в голосе прозвучала усталая горечь. — Бросить на амбразуру наших же внутренних разборок?

Зайцев чуть склонил голову. Хмыкнул.

— Да он, вроде, и не против, — разулыбался замбой.

Я ответил Зайцеву хитроватым взглядом и ничего не сказал.

— А если серьёзно, — продолжил замбой, — я предлагаю решить поставленную тобой же задачу наиболее эффективно. Силами наиболее подготовленных бойцов. Всё остальное… — он чуть развёл руками, — станет ясно в процессе. Но если не попробовать сейчас, то потом будет только хуже.

Наступила тишина. Генератор снаружи выключили. Видимо, аккумуляторы зарядились.

Чеботарев медленно, с каким-то похоронным достоинством, развернулся к карте, висевшей на стене. Он долго смотрел на неё, на кривые извилистые пятна высот, на крестик нашей заставы и на зияющую пустоту вокруг Чахи-Аба. Его спина, в потёртом кителе, ссутулилась. Казалось, он стал меньше, съёжился под тяжестью этого решения.

Потом, не оборачиваясь, он сказал:

— Ладно. Формируй группу, прапорщик. Возьми пятерых, кого хочешь. На большее людей не дам. — Он обернулся. Его лицо было серым, глаза — пустыми. — Но запомни. Если там что-то пойдёт не так… если хоть один человек пострадает… то виноват будешь ты. Один. Я тебя не посылал. Ты настоял. Понятна моя позиция?

Я без особых усилий выдержал взгляд начальника заставы. Пугать меня ответственностью — всё равно что кота сметаной.

— Так точно, товарищ старший лейтенант. Понял. Виновным буду я.

— Всё, — махнул он рукой, устало отвернувшись. — Свободны.

Поднялся по земляным ступенькам землянки, где был КП. Сделал шаг по рыхлому грунту, и солнце, висевшее в зените, ударило в глаза ослепительным, немилосердным светом.

За спиной шёл Зайцев.

Он не смотрел на меня, а уставился куда-то в сторону КПП, где дежурный по заставе вместе с часовым выпроваживал местных.

Вместе мы направились через двор заставы, и замбой быстро поравнялся со мной.

— Ты правильно сделал, что не стал спорить с ним при всех, — проговорил он наконец, голос у него был сиплым, будто он долго не говорил.

— С офицерами спорить мне не в новинку, — сказал я, — но у вас тут на заставе с дисциплиной швах. Лучше не усугублять.

— Лучше, — вздохнув, согласился Зайцев.

Несколько метров мы прошли молча. Зайцев закурил на ходу. Потом заговорил снова:

— Сеня не трус, Селихов. Он — заложник. Заложник этой своей «стабильности», что мы с ним вместе и выстроили. Выстроили из страха, из лени. Из желания просто дожить до ротации.

— Стабильность, — повторил я, и это слово прозвучало как ругательство. — Которая держится на том, что офицер боится собственного сержанта, это не стабильность, товарищ лейтенант. Это чёрт знает что. Сам знаешь.

Зайцев резко, почти яростно, стряхнул пепел.

— Знаю, — пробормотал он. — Вижу каждый день. Но, Саша, ломать её одним ударом… — Он повернулся ко мне, и в его глазах впервые промелькнуло что-то похожее на тревогу. — Это очень опасно. Ты сейчас идёшь не на поиски. Ты идёшь на разведку боем. Только противник — не там, в горах. Он здесь, прямо на заставе.

— Разве я говорил, что ломать собираюсь за один удар? — Я глянул на Зайцева.