Книга На заставе "Рубиновая", страница 82 – Артём Март

— Нет. Но мне кажется это странным, — я добавил в голос не безобидной задумчивости. Сильно, с наскоку, давить было нельзя. Я понимал — одно неверное слово, и старлей сорвётся с крючка. Откажется говорить совсем. А расспросить его было нужно. Расспросить, чтобы лучше понять — что же тут творится.

— Со старослужащими как ладил? — сменил я угол.

Чеботарев фыркнул, губы его плотно сжались.

— Служба. Бывало всякое. Не санаторий.

Я кивнул в сторону того ДЗОТа, где, скрытые от нас углом большой палатки-столовой, трое бойцов чистили оружие.

— А с ними? — я сделал ударение на слове. — С Гороховым-то? Я видел, как он на меня смотрел. Так же и на Пожидаева пялился?

Старлей замолчал. Снова глянул на меня, и в его глазах что-то дрогнуло, словно под тонкой плёнкой льда пошла вода. Его пальцы непроизвольно пошевелились, будто ища в кармане папиросы.

— Товарищ старший лейтенант, — начал я тише, шагнув чуть ближе, чтобы не услышали с поста. — Я новенький на заставе, но не в армии. И тем более не слепой. Здесь у вас вонь стоит не только от горелой каши.

Чеботарев нахмурился, но не перебил.

— Здесь «вонь» от трупа, который забыли закопать, — продолжил я, глядя прямо в его усталые, серо-голубые глаза. — Если вы понимаете, о чём я. А вы понимаете. Мне тут жить, товарищ старший лейтенант. И служить. Мне нужно знать, на что я могу наступить. И куда вляпаться. Повторюсь: лишние проблемы не нужны никому. А очень, очень много проблем можно избежать лишь тем, что вы правильно проинформировали подчинённого. Уж вам ли не знать, так?

Чеботарев сглотнул. Его кадык резко дёрнулся. Он отвел взгляд, и его плечи, до этого собранные по-офицерски, слегка ссутулились.

— Чёрт… — выдохнул он почти беззвучно. Потом с хрустом провёл ладонью по синеватой щетине на щеках. — Ладно. Селихов… Без мыла в…

Чеботарев осекся. Потом обернулся, убедился, что рядом никого нет. Немного помедлил, доставая и закуривая сигарету. А потом заговорил быстро, сдавленно:

— Конфликт у них был. Серьёзный. Пожидаев устроил тут склад по всем правилам. Чуть ли не каждую гильзу считал. А Горохов и его волчары… Они с вылазок трофеи тащили. Оружие, прицелы, медикаменты. Всё что с тел снимут. Что-то сдавали, что-то… оставляли. Для себя. Для дела. Пожидаеву это было как кость в горле. Увидел у одного из гороховских, у парня по кличке «Сухарь», лучшего снайпера заставы, прицел. Снайперский импортный. Требует сдать. Тот — ни в какую. Мол, добыча, она для работы нужна.

Я молчал, давая ему выговориться.

— И твой предшественник, — Чеботарев снова сглотнул, и в его голосе появилась горечь, — он не ко мне пошёл. Не стал разбираться тут, на месте. Он взял и написал рапорт прямиком в Особый отдел. О хищении военного имущества.

— И нагрянула проверка, — кивнул я.

— Ну… — старлей усмехнулся криво. — Приехали. Забрали «Сухаря». Парень был тихий, глазастый. Лучший стрелок у Горохова, всё-таки. Его глаза и уши в горах. Его… там, в отделе, раскололи. Он на себя и на других стучать начал. По мелочи, но хватило. Суд. Тюрьма. Доказали три эпизода, по двум гороховским парням. Оба пошли по этапу.

Он замолчал, и в тишине я услышал, как у него слегка хрустнули пальцы, сжатые в кулак.

— После этого Горохов и Пожидаев жили как паук и скорпион в одной банке, — продолжил он. — Горохов его на дух не переносил. Прапорщик их боялся, но и пакостил, как мог: пайки им последние выписывал, заявки «терял». А я… — он снова отвернулся, — а я сделал вид, что не замечаю. Потому что без Горохова и его ребят мы тут, на этом клочке, за месяц загнёмся. Остальные-то что? Большая часть личного состава — новички. Слоны с в-о-о-о-т такими хоботами. По колено. А парни, кто чуть-чуть обстрелялся, второго года. Те… — Чеботарев вздохнул, — те гибнут быстро. Им в самое пекло приходится идти. А Горохов и его парни… Они — костяк. Они те, кто ходили, мать его, в огонь и живыми возвращались. Они знают эти горы как свои пять пальцев. Они держат периметр.