Книга В гнезде "Пересмешника", страница 68 – Артём Март

Старлей сглотнул, и я заметил, как на его тонкой шее скакнул очень острый кадык.

— И потерял пятерых ранеными и убитыми, Саша. А потом и вовсе вышло, что информация про языка липой была. Потому как и самого этого языка духи уже давно вычислили и застрелили…

Мы помолчали.

Я понимал Муху. Понимал, потому что ни раз, и ни два в прошлой жизни видал офицеров, командиров, что тоже подобным образом ошибались. И ценой их ошибок были солдатские жизни.

Да что там, и мне за всю войну, будучи офицером, приходилось ошибаться. Ошибаться и терять бойцов. Такова уж она есть — война.

Молчание наше нарушил неприятный звон полевого телефона. Муха, словно бы очнувшийся ото сна, взял трубку, ответил.

— Старший лейтенант Муха слушает. Да… Здесь он. Понял, передам.

Муха отложил трубку. Снова обернулся ко мне.

— Тебя командир мангруппы вызывает, — несколько обеспокоенно сказал он, — приказано, чтоб бегом. Срочное что-то.

— Товарищ майор, старший сержант Селихов по вашему приказанию прибыл.

Начман ММГ-4 «Хазар-Кала» по имени Федор Анатольевич Скороваров не ответил мне сразу.

Он сидел за добротным, но простым рабочим столом и, казалось, полностью был погружен в какие-то бумажные дела.

Скороваров был мужчиной немного за сорок. У него было грубоватое, обветренное и очень загорелое лицо, а еще темные коротко стриженные волосы. На висках уже проглядывали следы проседи. Поверх лба, чуть повыше линии волос виднелась небольшая проплешина — шрам на голове, где волосы больше не росли.

Скороваров был крепким и сбитым. Коренастым. Он, почти не движимый за работой, напоминал мне вырезанную из мрамора статую.

Наконец Скороваров поднял на меня взгляд. Глаза его оказались темно-карими и небольшими. Взгляд — холодным.

И хотя в его просторном, но изрядно захламленном, ввиду полевого характера «кабинете», что располагался в пузатой башенке крепости, и были стулья, сесть он не предложил.

Более того, по какой-то неизвестной мне причине Скороваров встретил меня один, хотя тут, в командном пункте, обычно работали два его зама, которых сейчас не было.

— Знал я, — начал он низким, хрипловатым от злоупотребления курением голосом, — знал, что когда тебя ко мне перевели — хлопот потом не оберешься.

Я смолчал, не посчитав нужным что-либо говорить.

Скороваров молчал тоже. Он достал из жестяной пепельницы, доверху заполненной окурками, почти полную сигарету, затянулся. Потом, стряхнув с ее кончика пепел, положил обратно.

— Слыхал я, что ты много чего на Шамабаде наворотил, — продолжил он, оторвавшись наконец от документов, — но, да может быть, слыхал не все? А?

— Разрешите обратиться, товарищ майор, — сказал я, когда упреки Скороварова порядком мне надоели.

— Ну разрешаю.

— Я хотел бы знать, по какой причине вы меня вызвали, товарищ майор. Не думаю, что хотите поздравить с новым орденом.

Майор поморщился.

— Муха мне рассказывал, что ты в карман за словом не лезешь. Но давай, отставь в сторону свой язвительный тон.

— Я не люблю, когда с порога меня начинают упрекать в том, чего уже не воротишь.

Скороваров едва заметно улыбнулся, но губы его почти сразу приобрели прежнюю серьезность. Видимо, майор решил, что улыбки я не заметил.

— Ты когда в крепость попал, замы мои тут же взвыли. Особенно замполит Симин. Он с первого дня меня про тебя предупреждал. И сейчас я вижу, что он оказался прав. Хлопоты ты умеешь доставлять так же хорошо, как и воевать, Селихов.