Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 68 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Где⁈ Давай сюда! Я за него хоть всем полком распишусь!

Барон ставил за меня честное имя старого полковника, и отвечать за меня ему теперь предстояло всем, что у него было.

Секретарь вернулся и положил лист передо мной. Подпись барона заняла его на добрую половину, а над нею расплылась клякса величиной с пятак.

— Поручитель ваш пишет громко, — заметил Макаров. Он сложил обе записи вместе и прижал их ладонью. — Запомните. Убежите, и за вас ответят оба. Тайный советник и отставной полковник, разом и вместо вас.

— Бежать мне некуда и незачем. Прошу только об одном. Пусть подлинник письма до решения пролежит у вас.

— Он у меня под моей печатью. И будет у меня.

— А если меня оправдают, письмо отдадут матери?

Макаров помолчал, глядя на меня поверх сложенных рук.

— Если оправдают, — сказал он.

Больше он ничего не прибавил, но и «нет» не сказал, и мне пока хватило этого.

Условия он объявил так же ровно, как говорил и всё прочее. Жить мне у себя на Кирочной, являться по первому зову, а из города не отлучаться, покуда Комитет не позволит.

В четверг Комитет соберётся снова и решит, какое мнение подать о моём деле государю.

— Во вторник меня ждут в Павловске, — сказал я. — Государыня желала видеть мою школу.

— Знаю. Её величество о вас уже спрашивала. — Макаров снова взялся за перо. — Поезжайте. С вами поедет пристав.

Четверг выпадал на восьмое августа, и я едва не рассмеялся вслух, хотя смеяться было нечему. Ровно два года назад, восьмого августа, я открыл глаза в съезжем доме, в чужом теле и в чужом веке, и вытащил меня оттуда барон Бутурлин. Выходило, что и к этой годовщине он поспел первым.

Вечером, когда солнце ушло за бастион, плац-майор Ерохин сам отпер мой каземат.

— На поруки, сударь, — объявил он и протянул мне зеркальце. — Ваше. Лекарское. В описи так и записано.

Лицо у него посветлело, и дышал он теперь носом.

— Голова как? — спросил я.

— Второй день соли в рот не беру, — сообщил он с такой гордостью, с какой иные докладывают о взятой крепости. — Жена говорит, щи пресные, хоть плачь. А голова, верно, не болит.

У двери каземата Евстигнеич перекрестил меня на прощание.

— Полковнику кланяйтесь, ваше благородие. Скажите, сорок первый кланяется.

На волю я выходил на своих ногах, только дело моё оставалось открытым, и закрыть его надо было к четвергу.

За воротами крепости меня ждали все.

Барон Бутурлин снова сидел на своей тумбе у моста и, завидев меня, вскочил так резво, что я испугался за его сердце. Обнял он меня по-полковому, с размаху, и от сюртука его пахнуло табаком и пылью, которой он наглотался у крепости.

— Сижу! — гремел он у самого моего виска. — Кричу! Расписался! Михайло, я за тебя расписался! Во какими буквами!

— Видел, Пётр Кузьмич. Сенатор сказал, что вы пишете громко.

Хохот барона раскатился на всю Петербургскую сторону, и часовой у будки, я заметил, отвернулся, пряча усмешку.

Настя стояла чуть поодаль, рядом с моим братом Андреем, и не подходила, пока отец не выпустил меня из рук. Потом подошла, взяла мою руку в обе свои и ничего не сказала. Пальцы у неё были холодные, хотя вечер стоял тёплый, и держала она меня крепче, чем позволяло приличие.

— Завтра Спас, Михайло Алексеевич, — сказала она тихо.

— Помню, Настасья Петровна.

Она кивнула, и губы у неё дрогнули.