Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 57 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Чуешь? — спросил я.

— Чую! — Он заплакал и даже не стыдился этого. — Чую!

Я был рад не меньше его самого. Выходит, мозг в хребте ему только тряхнуло, и за ночь он отошёл, а щит с валиком не дали шее сдвинуться до утра.

Голова у Лыткина теперь была ясная, и первым делом он спросил меня, где он и кто его вёз.

— В Мариинской больнице, на Литейной, — ответил я. — Вёз тебя я, с бароном и с мужиком, у которого мы на дороге оставили снопы.

— Век за вас молиться буду. — Он поглядел на меня снизу, со щита. — Как вас звать-то, сударь?

— Салтыков. Михайло Алексеевич.

Улыбка сошла у Лыткина с лица, пока я ещё договаривал своё отчество. Лицо у него стало белее простыни, а губы зашевелились, только звука не было.

— Салтыков, — повторил он наконец. — Лекарь? Так ведь я… Ваше благородие, так ведь я за вами в Москву и ехал. Велено доставить вас под караулом.

Ну вот и приехали!

— За что? — спросил я.

— Не могу знать. Пакет запечатан. — Лыткин сглотнул. — Мне только сказано было, лекаря Салтыкова, что из Тильзита в Москву проехал, взять и везти.

Первое, что пришло мне в голову, было кинуться к Виллие. На извозчике до него четверть часа, и Виллие узнал бы обо всём от меня, раньше полиции. Только Терентий стоял у постели один, а держать голову при повороте умел пока только я. Повернут Лыткина криво, когда меня рядом не будет, и всё, что мы сберегли на дороге, пропадёт за одну минуту.

Учить на Лыткине я не стал.

Тренировались на здоровых.

Второй служитель лёг на свободную кровать, а Терентия я поставил к его голове.

— Держи ладонями вот так, под затылок и под челюсть, — сказал я. — Считаешь ты, и никто больше. Голова идёт вместе с плечами. Ну, раз, два… три!

Служителя они перевернули трижды, и на третий раз голова у него не шелохнулась. Лыткина в свой срок повернули так же ровно, и только тогда я разогнул спину. Записку Виллие я всё же черкнул и отдал Плетнёву, только извозчика воскресным утром ещё надо было сыскать.

В коридоре зашумели, и первым ко мне в палату вошёл барон с сумкой на груди, а за ним Настя с большим листом в руках.

— Вот она, твоя телега! — объявил барон с порога. — Настя до свету рисовала.

Ответить я не успел, потому что следом за ними в палату вошёл частный пристав, полицейский начальник нашей части, при шпаге, а за ним двое солдат с ружьями. Пристав оглядел палату, задержался взглядом на сумке у барона на груди и достал из-за обшлага бумагу.

— Приказ о вас получили и в Москве, и у нас на случай, ежели воротитесь, — сказал он мне. — А ночью и смотритель с Софийской станции дал знать, и ваша же записка поспела. Лекарь Салтыков?

— Я.

Пристав развернул лист и прочёл, не повышая голоса.

— «По высочайшему повелению лекаря Мариинской больницы Михайлу Салтыкова взять под караул и препроводить в крепость для допроса по делу о письме, доставленном им из французского лагеря в Вильну».

В палате стало так тихо, что я услышал, как дышит на своём щите Лыткин.

Письмо Ляховского, то самое к матери, которое я отдал старому кармелиту у Острой Брамы! Я ведь ещё тогда подумал, что назовут это французской почтой и что отвечать за меня придётся Виллие. Вот и назвали, и двух месяцев не прошло.

Но иначе поступить мне совесть не позволяла.

Барон стоял серый и всё ещё прижимал сумку к груди, рука на ремне не дрожала, но губы у него побелели, и он молчал. Хуже этого молчания для его сердца ничего быть не могло, это я знал лучше всех на свете.