Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 4 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Ездить мне туда больше незачем. Бумагу Ларрей получил, а про ногу Батиста он напишет мне сам.

— Её величество… — начал Виллие.

— Знаю. Робеку я напишу нынче же ночью. Пусть её величество узнает от него, как было, раньше, чем от тех, кто станет рассказывать, как не было. Ежели позволите, письмо уйдёт с вашим курьером.

— Позволю. — Виллие подтолкнул меня к лодке. — Ступайте, Салтыков. И пишите разборчивей, Робек не невеста, он вам почерка не простит.

Лодка пошла через Неман, и тильзитские огни поплыли назад. На плотах посреди реки темнели шатры, их ещё не разобрали. До подорожной оставалось дней десять, и за это время мне надо было написать положение, какого в русской армии не писал ещё никто.

* * *

Проспал я три часа и проснулся от хохота у костров.

У ближнего лазарета, на ящиках из-под пакетов, сидели гвардейцы из Сергеевой роты, пришедшие с утра проведать своих раненых, и мои выздоравливающие в рубахах. Посередине стоял усатый унтер, расставив руки, и рассказывал.

— А Бонапарт-то, братцы, хвать его за ухо! — Унтер выбросил руку вперёд, и сидевшие перед ним отшатнулись. — А наш лекарь ему поклон. Да такой поклон, что у Бонапарта пальцы над головой щёлкнули, и всё вхолостую!

— Вот те крест? — ахнул молодой гвардеец, тот самый, что собирался крестить Бонапарта в Немане.

— Вот те крест. Государь смеётся, Бонапарт смеётся. А после Бонапарт и говорит: отдай, мол, брат, мне этого лекаря, у меня таких нету. Я ему, говорит, в Париже дворец дам, с садом!

— А государь?

— А наш государь ему и отвечает: не могу, говорит, он у меня матушкин!

Гвардейцы грохнули так, что из лазарета выглянул Никитин с полотенцем в руках.

— Ваше благородие! — Унтер заметил меня и вскочил. — Правду я говорю?

— Почти, — сказал я. — Только пальцы у Бонапарта не щёлкали. И сулил он мне госпиталь. Про дворец ты сам придумал.

— Так то для красоты, — не смутился унтер. — Со щелчком оно доходчивей. А дворец, ваше благородие, оно понятней госпиталя. Про госпиталь ребята не поверят, скажут, на кой французу нашего лекаря в госпиталь сажать.

— Дядя, а матушка-то эта чья? — спросил молодой гвардеец.

— Как чья? Государева! — Унтер даже побагровел от такой темноты. — Вдовствующая государыня, покойного императора Павла Петровича супруга. Её все больницы, сирые да убогие, все её. И лекарь наш, выходит, её.

Никитин протолкался ко мне через гвардейцев, всё ещё держа полотенце.

— Михайло Алексеевич, это что ж, правда? Вас Бонапарт к себе звал?

— Звал.

— А вы?

— А я здесь, Алексей.

Он перекрестился и сел на ящик, и колени у него, я заметил, дрожали.

— Я тут три лазарета держу, — проговорил он, утирая лицо полотенцем, — а вы, выходит, по императорам ходите. Предупреждали бы хоть.

— Предупреждаю. Больше не пойду.

— Побожитесь.

— Ей-богу, Алексей. Меня теперь туда и не пустят.

— А Парижа-то не жалко? — спросил он, помолчав.

— Жалко, — признался я. — Только в Париже нет тебя с твоими тремя лазаретами. Кто бы мне там котлы кипятил?

Никитин засмеялся и наконец перекинул полотенце через плечо.

Сергей прибежал ко мне к полудню, запыхавшись, с расстёгнутым воротом, и Дубасов с рукой на косынке едва поспевал за ним.

— Это правда? — выпалил Сергей, не поздоровавшись. — Государь тебя Бонапарту подарил?

— Не подарил. Я здесь, как видишь.