Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 27 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Но я к этому иду. И идти не перестану.

Черенок же, который отец обещал привезти на свадьбу, ежели приживётся в Настином саду, переживёт, как я теперь понимал, и отцовский дом, и весь его сад.

Баронесса всю дорогу складывала платок вчетверо, потом ещё раз, и наставляла меня.

— На старшую, Евпраксию Ильиничну, не кричите. Она третий год худо слышит, и ей всё кажется, что на неё кричат. Обижается.

— А младшая?

— А младшая, Олимпиада Ильинична, видит всё. Про вас она через четверть часа будет знать больше вашего.

— Чем её лечат? — спросил я.

— Немец к ним ездит из Москвы, раз в месяц.

— Папенька тётушек боится больше Бонапарта, — сообщила Настя, глядя в окно. — А маменька больше папеньки.

— Настя!

— А что? Вы и сейчас платок мнёте.

Глухота, которую немец третий год лечит и не вылечил, занимала меня теперь куда больше собственных смотрин.

* * *

Спасское я увидел с последнего пригорка. Старый деревянный дом с мезонином стоял над прудом, колонны у него кто-то давно выкрасил под камень, и вокруг шумели липы. Встречать нас высыпала вся дворня, и седой лакей в ливрее екатерининского покроя доложил, что барышни ждут в зале.

Барышнями дворня звала своих хозяек, и барышням этим, как шепнула мне на крыльце Настя, было семьдесят восемь и семьдесят два года.

Старшая сидела в кресле у окна, большая и грузная, в чепце старинного фасона, и голову держала чуть набок, левым ухом вперёд. Пока мы шли к ней через зал, она дважды полезла в правое ухо серебряной ушной ложечкой. Рядом стояла младшая, сухонькая, с лорнетом на цепочке, и смотрела на меня так, что я невольно проверил, все ли у меня пуговицы застёгнуты.

Старухи понравились мне сразу, обе.

— Это он? — громко спросила старшая, глядя на меня снизу вверх.

— Он, Праша, — отозвалась младшая. — Не кричи, он не глухой.

Обедали в той же зале, под портретом их покойного батюшки. Свою ботвинью младшая отставила после первой ложки, чтобы заняться мною всерьёз, а старшая переспрашивала каждое её слово.

— Жалованье какое?

— Казённое от больницы, сударыня, — ответил я, — да частные больные. На жизнь хватает, на роскошь нет.

— Дом свой?

— Свой. На Кирочной, у самой Литейной. Половину заплатил, половину отдам к Рождеству.

— Что? — Евпраксия Ильинична поднесла ладонь к уху. — Долги, говорит, Липа?

— Дом, Праша! — крикнула младшая. — Дом у него свой! А долгов он не прячет, это уж я тебе сама скажу.

Она что-то отметила про себя и перевела лорнет на Настю, а потом снова на меня.

— А правда, что вас Бонапарт за ухо драл?

Боже мой… Когда же мне перестанут задавать этот вопрос? Кто-то один подслушал, и теперь чуть ли не вся империя об этом знает.

— Хотел, сударыня. Я поклонился, и он промахнулся.

— Кто кого драл? — переспросила старшая.

— Бонапарт его, Праша! Да не додрал!

— Бонапарт? — Старшая всплеснула руками и уставилась на моё ухо. — Француз, стало быть, хватал? Батюшки-светы…

— А правда, — перебила сестру младшая, — что Салтыковы с сумасшедшим судятся?

— Судились, сударыня. Вчера выиграли. Сумасшедших в том деле не нашлось.

— Анфиса Карповна сказывала иное.

— Анфиса Карповна в суде не была.

Тётушка хмыкнула, и по лицу её было видно, что ответ мой ей понравился. Потом она опустила лорнет на колени, и за столом стало тихо.

— А правда ли, — спросила она медленно, — что Настасья мертвецов рисует? Нам про то из журнала читали.