Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 56 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Признак первый. Засекин не сам придумал строку про Настю. Ему её подсказали за обедом, и подсказал «весьма значительный человек», которому было угодно, чтобы лекаря Салтыкова щёлкнули по носу. Засекин щёлкнул, и щелчок пришёлся по девушке, которая рисовала для меня.

Второй признак. Государыня девушку подняла. Подняла она сама, я тут был ни при чём, и барон ни при чём, и подняла так высоко, что за неделю о Насте заговорил весь город.

Признак третий. На той же неделе, на первом же балу после поста, к Насте трижды подходит молодой человек. А наутро его мать присылает письмо с намерением. И молодой человек этот вырос при дяде, тайном советнике Вышеславцеве.

Каждый признак по отдельности для меня ничего не значил. Строки в журналах подсказывают за обедами каждый день. На Фоминой неделе сватают по всему городу. Племянники у тайных советников бывают у всякого.

Вместе они значили одно из двух.

Либо Вышеславцев оказался быстрее всех. Увидел, что девушка, которую его люди хотели унизить, вдруг поднята на недосягаемую высоту, и тут же повернул всё в свою пользу. Раз унизить не вышло, надо взять. И взять ту, что живёт в доме, где я провожу половину жизни, а отнюдь не кого попало.

Либо, что было куда хуже, по моему разумению, всё это было задумано с самого начала. Сперва опозорить девушку. Потом дать ей подняться. А когда семья ослеплена радостью, прислать жениха, которому невозможно отказать.

В обоих случаях итог выходил один. Человек, которого я не видел в лицо и которого назвал мне перед смертью Красовский, входил к Бутурлиным. Туда, где я жил, где лежали мои бумаги, где был барон, которого его люди уже пытались отравить наперстянкой через истопника.

Сани тряхнуло на выбоине, и я очнулся.

Теперь главное.

Сказать правду Бутурлиным я не мог. Совсем.

Доказательств у меня не нашлось бы ни одного. Слово Красовского, сказанное мне с глазу на глаз, умерло вместе с ним. Истопник сидел, дело о нём стояло. Засекин не назвал имени. А сказать барону, что жених его дочери приходится племянником убийце, не имея на руках ни единой бумаги, значило выглядеть ровно тем, кем я, признаться, и был в эту минуту. Человеком, которому невыносимо, что Настю отдают другому.

Мне бы не поверили. Хуже того, поверили бы в другое.

И ещё хуже. Рассказав, что я знаю о Вышеславцеве, я показал бы ему свои карты. Покуда он полагает, что лекарь Салтыков ничего не понимает, я жив и свободен.

Значит, говорить нельзя. Значит, надо знать.

Знать же мне требовалось одно. Кто такой Кирилл Андреевич Ладомирский. Знает ли он, чем на самом деле занимается его дядя. Искренен он или его ведут. Это решало всё, потому что с невинным человеком воюют иначе, чем с орудием.

Камер-юнкер, служит в Коллегии иностранных дел.

Там же служит Аполлон Гаврилович Жадовский.

Но прежде Жадовского у меня была больница, и в ней стояла пятница после бала.

Приёмное отделение встретило меня очередью, какой я там ещё не видел.

— Что это? — спросил я Плетнёва. — Мор?

— Пасха, Михайло Алексеевич, — мрачно ответил тот. — Животы.

Я понял сразу и чуть не засмеялся, хотя смешного тут было мало.

Семь недель Великого поста. Семь недель капусты, редьки, грибов, постного масла и хлеба. А потом Светлое воскресенье, и весь православный город разом садится за стол, на котором стоят крашеные яйца десятками, творожная пасха на сливках, куличи на двадцати желтках, окорок, сало, жареный гусь.