Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 61 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Бумагин прочёл, пожевал губами и уставился на меня почти с уважением.

— А вы, сударь, порядочная язва. Извольте, по этой статье отпущу.

Со смотрителем вышло тяжелее.

— Подвод не дам, — сказал Лещёв ровно. — Не оттого, что не желаю. Все расписаны на месяц вперёд под провиант и дрова. Возьму у одного, недодам другому, и через неделю у меня встанет кухня.

— Тогда дайте худших, тех, что у вас на списание. Я подпишу бумагу, что беру их на свою ответственность. Вам это выгоднее, чем держать их на балансе.

Лещёв думал долго, как думает счетовод.

— Восемь, — сказал он наконец. — Шесть худших и две крепкие. Ежели уж вы поедете вперёд, сударь, то везти оттуда вы будете людей, а не дрова. Только бумагу вашу напишите так, чтоб меня после не съели.

Голиков не сказал ничего.

Он пришёл ко мне вечером, стуча палкой, привёл с собой двоих служителей и сказал одно.

— Берите. Оба здоровые, оба со мною третий год. Всё равно я их до весны не докормлю. — И, уже уходя, обернулся. — Вы там, сударь, поаккуратнее. Я, знаете, за восемь лет тут навидался приезжих из Петербурга. Все были храбрые. Вернулось двое.

Припас мне отпустили быстро и на удивление любезно. Даже чересчур.

Красовский подписал приёмный лист, не глядя, и передал мне с поклоном, и в поклоне этом я почуял неладное так же ясно, как чую гниль под повязкой. Я перебрал бочонки при его людях, вскрыл два наугад, попробовал корпию на разрыв, проверил спирт. Всё оказалось в порядке.

И это мне понравилось меньше всего. Аристарх Модестович не тот человек, чтобы упустить случай.

Стало быть, подлость лежит где-то в этих восьми подводах и вылезет в тот час, когда мне будет не до неё.

Выехали мы в конце ноября, и провожал нас весь двор.

Накануне у ворот госпиталя читали манифест. Государь объявлял войну теми словами, от которых у собравшихся выпрямились спины. Французы попирают веру и законы, и держава наша обнажает меч. Через несколько дней читали второй манифест, о земском ополчении, и в нём говорилось о сборе шестисот тысяч ратников со всей России.

Шестьсот тысяч. Я стоял в толпе, слушал и по своей привычке считал, во что это выльется к весне. Шестьсот тысяч мужиков, сведённых в партии и ведомых по осенним дорогам ночевать вповалку по сараям.

А у меня восемь подвод и памятка в одиннадцати списках. С чего-то надо начинать.

* * *

Дорога на юго-запад забрала у нас три недели, и эти недели помню лучше иных лет обеих своих жизней.

Сперва нас поливал дождь. Потом ударил мороз, колеи встали железом, и подводы били по ним так, что у больных выворачивало нутро. Потом опять пошёл дождь, и всё раскисло до чёрной каши, в которой лошади вязли моментально.

Пятнадцать вёрст в день. Иной раз десять.

На четвёртые сутки Юлиус, вылезая из-под фуры, которую мы вытаскивали в третий раз за утро, произнёс по-русски первую свою связную фразу, и состояла она из четырёх слов. И каждое было матерным.

Никитин выпрямился рядом со мной, вытер лоб грязным рукавом и поглядел на него с отеческой гордостью.

— Во. Пошёл человек. Михайло Алексеевич, слыхали? Наш становится.

— Слыхал. Алексей, ты его хоть чему-нибудь приличному научи.

— Приличному в другой раз, — рассудительно сказал Никитин. — Приличное ему тут ни к чему.

В деревнях, где мы вставали на ночлег, я делал то, ради чего ехал. Всякий полк, всякая рота, всякая партия рекрутов на нашем пути получала одно и то же. Осмотр, отделение больных, известь, памятку и объяснение на пальцах.