Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 47 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Цвета не было.

Я сделал вторую, из другой бочки, для верности. Тот же результат. Кора была мёртвая, лежалая, с примесью чужой трухи, и лечить ею лихорадку означало поить больных подкрашенной водой.

Крамер стоял над склянкой с лицом человека, которому показали покойника.

— Я этого не принимал, — сказал он тихо. — Господа, я этого не принимал. У меня и права нет. Приёмку вела комиссия, при ней был комиссар и был проезжий лекарь по назначению из Петербурга, я его в глаза видел один раз.

— Акты покажите, — сказал я.

Он принёс их сам, из своей конторы, и я стал читать.

Всё сходилось. Вес, счёт бочек, цена, сорт. Первым стояло имя комиссара. Ниже, второй подписью, в графе для лекарского освидетельствования стояло имя, которого я и ждал. И всё равно взгляд задержался на нём на секунду.

Дата стояла недельной давности.

— Ну что ж, — сказал я едва слышно. — Здравствуйте, господин Красовский.

Именно его подпись там и стояла.

Дальнейшее заняло у меня три часа.

Я списал акты своей рукой, все до единого, и Никитин переписал их вторым списком, потому что за год с Порфирием Саввичем мы оба выучились одному правилу: всякая бумага должна существовать дважды. Я запечатал пробы из обеих бочек в склянки, залил воском и надписал. Крамер дал мне свидетельство за своей подписью, что бочки вскрыты при нём и что кора в них такова, какова она есть.

Один список я отдал Виллие тем же вечером. Второй лёг ко мне за пазуху, к Настиному рисунку.

Виллие читал долго, шевеля углом рта.

— Быстро вы, — сказал он. — Я думал, до Вильны обойдётся.

— Что теперь?

— Теперь ничего. — Он сложил лист. — Теперь мы едем дальше и молчим. Одна партия коры — это одна партия коры, за неё вам скажут, что ошиблась комиссия, и накажут комиссара. А мне надобно не это. Мне надобно взять его на своём деле в главном госпитале, при армии, где счёт идёт не на бочки, а на обозы. Вы мне дали первую бумагу, Салтыков. Кладите её в сундук и ждите.

Ждать я умею. Только с этого вечера я знал наверняка то, что человек, опередивший нас, подписывает всё подряд не глядя, потому что глядеть ему незачем.

Из госпиталя я вышел в шестом часу, злой и голодный.

Смеркалось. Улица шла к рынку, торговки убирали товар, пахло рыбой, дёгтем и мокрым камнем, мимо катились телеги с последним льном на суда. Я шёл к карете, обходя лужи, и в голове у меня стояли бочки, акты и то, как я буду объяснять всё это в Вильне.

И тут за спиной у меня прозвучало, отчётливо и по-русски.

— Я же говорила, сударь, что своего добьюсь.

Я остановился.

Вдалеке от Петербурга, чужой город, чужой язык — и за спиной тот самый голос, которого я никак не ожидал здесь услышать.

Чёрт меня раздери. Да как это вообще возможно⁈

Я обернулся.

Она стояла в трёх шагах, у крыльца конторы с медной вывеской, в тёмном дорожном платье и в тёплой шали, и глядела на меня с тем спокойным весельем, с каким глядела всегда. Позади неё лакей держал папку с бумагами. Вокруг катились телеги со льном, кричали по-немецки, пахло рыбой и дёгтем.

Елена Кирилловна Гагина. За тысячу вёрст от Петербурга.

— У вас лицо человека, увидавшего покойника, — заметила она. — Полно вам, сударь. Я живая и по делу.

— По какому же делу, Елена Кирилловна? — спросил я.

Спросил спокойно, хотя внутри меня всё перевернулось. Такое чувство, будто эта женщина каким-то чудом перемещалась следом за мной. Ладно, я уже смирился с тем, что в Петербурге вдова постоянно следила за мной.