Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 30 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— В Вильну… — Мейер покачал головой и вдруг взял меня за рукав. — Голубчик. А вы там осторожнее с вашими порядками. Здесь вас знают. А там вы будете чужой человек с трубкой, который всем мешает.

— Знаю, Карл Фёдорович. Мешать я умею лучше всего на свете.

Доклад государыне ушёл в тот же день, через Робека, честь по чести. Фрейлина её спит ночами, чахотки нет, болезнь сердечная, ход её расписан, надзор на время моего отсутствия поручен доктору Мейеру. Робек прочёл, спрятал лист и смерил меня своим всегдашним спокойным взглядом.

— Стало быть, в пятницу к Хотяинцевой, — сказал он. — Наслышан. Весь город наслышан, Салтыков. Такого консилиума Петербург не видывал.

— Вы тоже званы, Михаил Михайлович?

— Зван. — Он помолчал. — И приду. Поглядеть, как вы станете выбираться. Она ведь, как вы говорите, вас не спросила. Заметьте это. Такие женщины не спрашивают. Не стоит на неё обижаться. Она просто желает представление. И, уверен, вы его устроите.

— А ежели выйдет дурно, Михаил Михайлович? — спросил я.

Спросил, хоть и знал, что сделаю всё возможное, чтобы не ударить в грязь лицом. Однако мне было интересно узнать мнение Робека. Своего первого и пока что главного наставника.

— Тогда и я вступлю в эту гадкую игру. Другие лекари захотят, чтобы я сказал в случае вашего поражения, будто больница вас не знает. Но… Сами понимаете. Я так отвратительно поступить не могу.

Этого мне было достаточно.

Но переживать не о чем.

Я знал одно.

Побеждать других лекарей мне не впервой.

И я выиграю снова.

* * *

В пятницу гостиная на Мойке горела свечами, и Петербург действительно в ней был.

Я шёл через залу. Ломберные столы по углам. Разговоры, в которых Бонапарт звучал через слово. Молодой камер-юнкер, объявлявший всем, что просится к армии. Всё это я когда-то читал в исторических книгах, а теперь оно ходило вокруг меня живое.

У ближнего стола спорили о мире. Толстый сенатор уверял, что бумага из Парижа подписана и дело кончено: торговать надобно, а не воевать. Собеседник его, худощавый генерал, отвечал, что подписать мало, надобно утвердить, а про утверждение что-то не слыхать, и молчание это красноречивее пушек. Молодой камер-юнкер, вертевшийся тут же, поймал меня за локоть.

— Господин Салтыков! Правда ли, что вы к армии? Возьмите меня в услужение: я к военному министру прошусь третью неделю, а меня не пускают!

— К армии, сударь, я везу корпию и известь, — ответил я. — Славы при них не добудешь.

— Э, не скажите! — Юнкер сиял. — Нынче всё, что к армии, то и слава!

Я отошёл, отметив себе это «нынче всё, что к армии». Город уже повернулся к войне лицом, сам того не замечая.

Хозяйка вела вечер с кушетки, и я первым делом поглядел на неё как лекарь. Румянец на скулах побледнел, пятна стали меньше. Дышала она ровно. Смеялась, не докатываясь до кашля. Наперстянка делала своё дело, и это было единственное в зале, что занимало меня по-настоящему.

— А вот и он! — Анна Гавриловна протянула мне руку так, чтобы видела вся гостиная. — Господа, рекомендую. Лекарь Салтыков, человек, который запретил мне умирать, и я, вообразите, послушалась. А теперь, сударь, поглядите, кого я для вас собрала.

И она повела рукой к камину.

Их было пятеро, и стояли они кучкой.

Лекари.

Двоих я узнал по её рассказам. Грузный старик с двумя звёздами, глядевший поверх всех, — это он слушал её дольше прочих и вынес самый веский приговор. Сухонький живчик с французским выговором, тот самый, что советовал Италию. Ещё один, бритый, важный, поивший её кумысом и ослиным молоком. Четвёртый, немец в старомодном парике, держал табакерку, как орден.