Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 20 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Раз велено слушаться, Анна Гавриловна, то начнём. — Я сел. — Расскажите мне про кашель. Когда, какой, что его будит.

— Извольте. — Она повела плечом. — Кашляю с весны. Сухо, надсадно, больше к ночи. Днём я про него забываю, а лягу, и он тут как тут, приходится спать высоко, на трёх подушках, как купчиха. Лекари слушали, поили меня кумысом и ослиным молоком, а один присоветовал Италию. В Италию, сударь, когда Бонапарт всю её обобрал! Я ему сказала, что кашлять под Бонапартом не стану из одного патриотизма.

Она засмеялась и закашлялась, и я услышал этот кашель живьём. Сухой, короткий, со спазмами.

— А по лестнице подниматься каково?

— А кто вам сказал про лестницу? — Она прищурилась. — Дурно, сударь. На второй площадке стою и обмахиваюсь, и делаю вид, что любуюсь картинами. Картины у меня дурные, любоваться там нечем.

— Сердце колотится при этом?

— Бьётся, как птица в клетке. Иногда и без лестницы. Ночью вдруг проснусь, а оно частит и запинается, как танцор, что сбился с такта. — Она поглядела на меня с любопытством. — А ведь про это меня ещё никто не спрашивал. Всё в грудь стучали.

— В девичестве, Анна Гавриловна, не было ли у вас долгого жара с ломотой? Чтобы суставы пухли и болели, колени, локти, недели на три-четыре?

Она приподнялась на локте.

— Была горячка. Лет в пятнадцать. Меня всю ломало, колени распухали, маменька уже прощаться собиралась. Отлежалась. — Она посерьёзнела разом. — Сударь. Отчего вы спрашиваете про то, что было тридцать лет назад, когда у меня грудь больна нынче?

— Оттого, что я лекарь, а не гадалка, мне положено спрашивать про всё. — Я достал трубку. — Дозвольте послушать. При вашей девушке, как полагается.

Слушал я долго, дольше приличного, и она, умница, молчала и дышала, как я велел.

Лёгкие были чище, чем им полагалось быть. Не чистые вовсе: внизу, в задних отделах стояла сырость, влажный мелкий хрип, но той беды, которую я искал по слову «чахотка», там не было. Ни каверн, ни глухих верхушек, ничего из того, что убивает здесь каждого пятого.

Туберкулёз, который я ждал, теперь точно можно исключать.

Зато сердце «говорило». Говорило громко и внятно, для того, кто выучен слушать. Первый тон хлопал, как ставня на ветру. За ним тянулся низкий раскатистый шум. Я его слышал даже сквозь шаль. И ритм временами спотыкался, вставлял лишний шаг.

Я слушал, а в голове у меня, на языке моего века, складывался диагноз, простой и ясный, как чертёж. И горячка с распухшими коленями тридцать лет назад стояла в этом чертеже первой строкой.

Не чахотка. Совсем не чахотка.

Я выпрямился и убрал трубку. Хотяинцева следила за моим лицом так, как больные следят всегда, надеясь прочесть приговор раньше слов.

— Ну, сударь? Что там? Только не вздумайте меня щадить, меня уже щадили пятеро, я от их пощады чуть не отправилась к праотцам со скуки.

— Щадить не стану, врать тоже. — Я выдержал её взгляд. — Скажу, когда буду знать твёрдо, а это я буду знать после ночи. Мне надобно послушать вас ночью, Анна Гавриловна. Когда вы ляжете низко и придёт ваш кашель. Дозвольте приехать с вечера и просидеть при вас до утра, с вашей девушкой, всё пристойно.

Секунду она глядела на меня, а потом расхохоталась, до слёз, до нового кашля.

— Ночь! При мне! — Она утёрла глаза уголком шали. — Сударь, за мной тридцать лет никто не сидел ночами, а теперь извольте, лекарь напрашивается. Знаете что? Приезжайте. Только уговор. Ежели уж вы досидите до моего кашля, то извольте после рассказать мне всё как есть. Я, голубчик мой, сплетница, мне про всех всё знать положено. Про себя тем более.