Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 98 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— С сиделками как быть? — спросил Мейер, провожая меня по коридору. — Повязка ваша, голубчик, умнее моих сиделок. Читать знаки по пальцам — это вам не судно подать.

— Пришлю Никитина, он выучит. Урок короткий, знаков всего три, и два из них означают «беги за лекарем». А по средам стану заезжать сам и глядеть все камни разом.

— По средам… — Мейер покивал, что-то прикидывая. — Знаете, голубчик, что во всём этом самое поразительное? За неделю ко мне в палату сходили поглядеть на вашу повязку шестеро лекарей. Шестеро! Иные из них за год до моей палаты не доходили. Наука, на которую идут смотреть, как балаган — это, доложу я вам, редкая наука.

Штосс, узнав обо всём этом, завёл в своей тетради новый столбец. Переломы, день, вид, повязка, чем кончилось. Я поглядел на этот столбец, пока ещё почти пустой, и подумал, что лет через пять он один будет стоить всех учёных споров о лубках и камне.

А ещё я подумал вот о чём, и мысль эта грела меня всю обратную дорогу.

Хину можно перекупить, куб спалить, эфир оболгать. А этого отнять нельзя. Алебастр жгут в каждом городе империи, стоит он копейки, и вся наука тут умещается у меня в тетрадный лист да в пару обученных рук.

Такое не задушишь ни ценой, ни доносом!

* * *

Дом Бутурлиных тем временем жил приготовлениями, и жил ими так, как живёт крепость перед высочайшим смотром, а главным поводом к смотру, увы, был я.

Портной Христиан Иваныч, тощий немец с полным ртом булавок, приезжал уже дважды и оба раза, как мне докладывали, уезжал от барона в состоянии тихого отчаяния. Пётр Кузьмич требовал, чтобы одежда сидела, как мундир, а всякую примерку превращал в военный совет.

В тот вечер меня поймали в передней и поставили на табурет.

— Стой смирно, Михайло. — Барон расхаживал вокруг меня с видом инспектора, принимающего полк. — Плечо ему подыми. Вот тут забери. Ты, Христиан Иваныч, пойми одно. Он у меня не хлыщ вертлявый, он лекарь. Человек серьёзный. Но чтоб серьёзность эта была нарядная!

— Наритнайт серьёзность, — скорбно повторил портной сквозь булавки да ещё и с акцентом. — Карашо.

Настя сидела на лестнице, обхватив колени, и откровенно наслаждалась зрелищем. За две недели она бы уже перечитала мой билет глазами раз сто, но никакого билета ещё не было. Кроме того, она уже дважды спрашивала, будут ли на бале записывать танцы в книжечки и какие.

— Стало быть, поедешь ты у нас… — барон отступил на шаг, оглядел меня и остался доволен, — … человеком. А то ходишь вечно, прости господи, то в крови, то в алебастре.

— В крови и в алебастре я зарабатываю на такие балы, Пётр Кузьмич.

— Вот на балу про это и расскажешь, — барон погрозил мне пальцем. — Ежели спросят. А не спросят, сам не лезь. Наука наукой, а в свете первое дело мера.

— Михайло Алексеевич. — Настя перегнулась через перила, когда я проходил лестницу. — Уговор. Как привезут приглашение, я читаю первой. После вас, разумеется.

— После меня и после Петра Кузьмича, иначе он нас обоих съест.

— Согласна и третьей. — Она сделала строгое лицо. — Но прежде Мити с Николенькой.

Снятый с табурета, я ушёл к себе с твёрдым намерением добраться наконец до подушки.

И не добрался.

Внизу простучали копыта, у крыльца зазвякала сбруя, и через минуту в мою дверь поскрёбся лакей. Вид у него был такой, с каким в этом доме отродясь не докладывали.