Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 89 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Барон отдал мне трубку сам, не дожидаясь напоминания, и пошёл спать, держась за перила, а я остался стоять у окна.

Империю, значит.

Что ж. Начнём с того, что не будем откладывать на завтра.

* * *

Следующим днём я невольно задумался о своём графике. За последние недели он закрутился в одно колесо, и оно крутилось так.

Утро я начинал в Мариинской. Обход обеих палат, чистой и гнойной, перевязки, которые никому не передашь, и надзор за прочими отделениями, который лёг на меня вместе с новой должностью. Никитин держал палаты и людей, Штосс держал числа, и к полудню больница дальше стояла своим ходом до следующего утра.

После полудня, через день, я ехал за Рогатку. Лекарский двор числился теперь особым отделением той же Мариинской, и там у каждого было своё место. Мироныч у котлов, Лемке у весов, Ртищев у ворот, Шамшев в мастерской, Порфирий Саввич при бумагах. А время от времени там же появлялись Штосс и Никитин.

Моё дело было являться туда, где сами не справятся. А вечером меня ждал дом на Литейной и барон, которому я слушал сердце так же обязательно, как другие читают вечернюю молитву.

Но сегодня за Рогаткой не справились без меня.

Я услышал крик со стороны стройки, короткий, мужской, и следом та особая тишина, по которой лекарь сразу узнает беду.

Каменные стены нового строения поднялись уже в человеческий рост, и вдоль них стояли леса. С которых и сорвался Ермолай, молодой плотник из артели Мироныча, весёлый малый, которого я до того дня знал только по свисту, долетавшему со стройки. Доска под ним подломилась, лететь было невысоко, и упал он удачно для головы и дурно для руки, оттого что выставил её под себя.

Когда я подошёл, он сидел на земле, белый до серости, и держал правую руку левой.

— Не тронь, барин… — выдохнул он. — Худо.

— Затем и пришёл, что худо. Гляди на меня, Ермолай, и дыши ртом.

Глядеть тут было почти нечего, всё рассказали мне пальцы. Предплечье — обе кости посередине, со смещением. Кожа цела, и это было главной удачей дня. Открытый перелом в этом веке означает выбор между ножом и гробом. Пальцы тёплые, розовые, шевелятся. Жила на запястье бьётся ровно.

— Кости у тебя сломаны, обе, — сказал я ему. — Сейчас будет больно, недолго, я их поставлю на место. А после заживёт. Врать не стану, боль будет злая. Кричи, тут все свои.

Ставили втроём. Мироныч держал его поперёк груди, подмастерье тянул за кисть по моему счёту, а я вёл отломки пальцами, покуда рука не легла в свою длину. Ермолай не кричал, только мычал сквозь зубы и после сказал слабым голосом, что у коновала на селе было больнее.

Дальше пошло привычное. Лубки Шамшева, ладные, гнутые по руке, подложка, бинт. Я прибинтовывал дощечки и делал это так, как делал уже десятки раз.

И вот тут-то оно и случилось.

Рука под моими пальцами уже наливалась отёком. К вечеру она станет толще на треть. Через неделю отёк сойдёт, и повязка, которую я сейчас кладу так тщательно, повиснет на руке, как хомут на жерди. Лубок сползёт. Отломки, которые я только что свёл, потянет тягой мышц, и они уйдут. И срастётся у Ермолая кривая рука, которой не удержать ни топора, ни рубанка.

Мимо стройки, припадая на правую ногу, прошёл Ртищев с ведомостью в руке.

Я поглядел ему вслед, на этот перекат с носка, с которым он будет ходить до смерти. Кость, сросшаяся криво, оттого что держать её оказалось нечем.