Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 51 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Стало быть, нужен доход, — подвёл Штосс. — Скорый и верный. Откуда взять?

— Оттуда, откуда нас били, — ответил я.

Все обернулись в мою сторону.

— Кора. По городу и по госпиталям ходит труха вполсилы, и отличить её от доброй коры не умеет ни купец, что её покупает, ни казна, что за неё платит, ни лекарь, что её отвешивает. А я умею, огнём и кислой водой, в четверть часа и при свидетелях.

— И что же, — медленно проговорил Лемке, — вы станете… проверять?

— Мы станем. За плату, для всякого, кто попросит. Купцу перед закупкой, аптекарю перед продажей, а больнице перед казённым подрядом. Проба и бумага с печатью общества. — Я обвёл их глазами. — Человек, умеющий отличить товар от трухи, нужен всем, господа. Даже тем, кто самой трухой и торгует. Им, пожалуй, в особенности, чтобы знать, где нас обходить.

Штосс первым понял всё до дна и усмехнулся своей редкой усмешкой.

— Стало быть, всякая проба ещё и ложится к нам в ведомость. Кто носил, что носил, какова была кора… Через год мы будем знать про хинную торговлю этого города больше таможни.

— Через полгода, Иван Георгиевич.

Под конец заспорили об имени, и спор этот был лучшим за день.

— «Механико-лекарское заведение», — отчеканил Шамшев и сам залюбовался.

— Это вывеска или приговор? — усомнился Ртищев. — Надобно со словом «служба». Служба, она и есть служба.

— Латынью бы, — вздохнул Лемке. — Прилично и учёно. «Салюс», к примеру, сиречь здравие…

— Чего-чего? — переспросил Мироныч.

— Вот вам и ответ, Адам Васильевич, — сказал я. — Имя должно выговариваться у весов и на пристани.

Плетнёв молчал, но написал что-то в своей тетради и покраснел, а показать отказался наотрез.

— Имя подождёт, — решил я, когда все уже охрипли от споров. — Дадим его в день, когда двор заработает и заплатит первый счёт. Вот тогда и окрестим.

— Переторжки через две недели, — напомнил на прощание Порфирий Саввич и стал вязать бумаги. — Деньги извольте собрать к сроку. Наличными. Казна векселей от частных лиц не жалует.

— Соберём, — сказал я, и шесть голосов вразнобой подтвердили, что соберём.

На том и разъехались. А я, затворяя ворота, оглянулся на чёрный сарай и подумал, что из всех моих операций эта, пожалуй, самая странная. Мы брали гнилое место и собирались его вылечить.

* * *

Назавтра в Мариинской я сделал то, что откладывал целый месяц, и отдал Никитину приёмный день, весь, от первого больного до последнего.

— А вы? — Никитин поглядел на меня с подозрением.

— А я посижу в углу. Молча.

— Совсем молча? — не поверил он.

— Совсем. Покуда ты не начнёшь кого-нибудь убивать. Мы такое уже практиковали ранее. Считай, что сие — твой экзамен. После будешь уже всегда без моей помощи.

Легко мне было такое пообещать. Вот только на деле сидеть молча оказалось тяжелее, чем стоять у стола с ножом.

Никитин вёл приём, и первый час я считал его ошибки, вцепившись в собственные колени. Говорил он быстро, и больные за ним не поспевали. Писать принимался прежде, чем дослушает. С дедом-подагриком взял тон строже нужного, и дед замкнулся.

А потом дело пошло. Никитин сбавил ход, стал переспрашивать и начал глядеть на руки больных прежде языка, а это уже жест моей выучки. К полудню я поймал себя на том, что уже четверть часа не считаю ошибок. Я просто слушал, как работает лекарь.