Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 11 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

И это прекрасные новости. Значит, всё-таки сработало. Пусть я и получил пулю, но зато…

Зато приблизился к победе. Но радоваться ещё рано. Нужно ждать другие новости.

И, уверен, скоро они до меня дойдут.

* * *

Настя стала приходить на второй день, потому что Дарья Гавриловна не поспевала за домом и за мной разом, а Гришке надо было и спать.

Она садилась у окна, с шитьём или с книгой, и первое время молчала. Я тоже. Потом привыкли.

— Можно спросить? — сказала она на третий вечер, не поднимая головы от вышивки.

— Спрашивайте.

— Вам было страшно? Там.

— Нет.

Она подняла глаза, и я увидел, что она мне не верит.

— Правда, нет. Не оттого, что я такой храбрый. Оттого, что мне было некогда. Я всё считал. Шаги, ветер, куда он встанет, куда встану я. Когда считаешь, бояться нечем. Голова занята.

— А потом? Когда попали в вас?

— А потом я считал ещё быстрее.

Она помолчала. Иголка ходила ровно.

— Папенька говорит, что вы всё считаете. Что у вас на всё счёт. И что это хорошо, потому что оттого вы и живы. — Она сделала стежок. — А маменька говорит, что это дурно, потому что человек не должен считать всё время. Иначе он однажды забудет, зачем считал.

— А вы что говорите?

— А я ещё не решила. — Она подняла глаза, и в них было что-то новое, чего я раньше не видел. Не любопытство, к её любопытству я привык. Что-то более взрослое и оттого более неловкое. — Я думаю, вы считаете, потому что вам есть кого считать. Всех этих людей. А когда некого будет считать, вы, может быть, и на что-нибудь ещё обратите внимание…

Я не нашёлся, что ответить, и она это заметила и покраснела.

— Я вам вот что принесла, — заговорила она быстро, чтобы заговорить неловкость. — Не глядите так, это не рисунки. Рисунков вы видели довольно.

Она достала из-под вышивки тетрадь, тонкую, в четверть листа. Раскрыла.

Это были не рисунки. Это были карты. Планы больничных палат, моих, начерченные пером и подкрашенные. Койки, окна, печи, столы. И на каждой койке крошечными буквами имя, а рядом значок, крестик, кружок, чёрточка.

— Это что? — спросил я, хотя уже понимал.

— Это где кто лежит. — Она говорила торопливо, боясь, что я перебью. — Никитин мне рассказывал, а Гришка носил записки. Я подумала, вы всегда держите это в голове, кто на какой койке и кто чем болен, и это же тяжело, держать в голове полторы сотни. А ежели нарисовать, то и держать не надобно. Глянул и увидел. Вот тут крестик, значит, тяжёлый. Кружок, значит, идёт на поправку. Чёрточка, значит…

— Значит, выписан.

— Да.

Я держал в руках тетрадь и молчал.

Она сделала то, до чего здесь додумаются, полагаю, лет через полсотни. В моём веке это было азбукой. Карту палаты. Никаких списков. Карту, где всякого больного видно на своём месте разом со всеми прочими. Сестринский пост, дежурная доска, вся эта наука, к которой я привык как к воздуху, лежала у меня на коленях в четверть листа, начерченная юной девушкой с помощью пера.

— Настя, — сказал я. — Это очень хорошо. Это, пожалуй, лучше рисунков.

— Правда? — тут она снова покраснела.

И, полагаю, покраснела она потому, что я совершенно случайно назвал её по имени, без отчества.

— Правда. Мы это повесим в лекарской. И будем вести. Только надо придумать, как перечёркивать и рисовать заново, когда койки меняются.