Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 62 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

В том, для меня лично, и беда, что всё по науке. Настоящая потеря выглядела бы в точности так. И выученная ложь выглядела бы в точности так же. Человек, которому велели забыть дорогу, и человек, у которого дорогу отняло ударом, говорят одними словами.

Я перебирал доводы и ни один не решал дела. За подлинность говорило падение, которого никто не подстраивал, я сам обошёл тот двор. Он действительно поскользнулся. Не специально же там ради него воду разлили!

Против говорил его вчерашний страх ещё до всякого падения и бег, который начался раньше моего вопроса. Виноватый бег. Но виноватым можно быть по-разному. Может, он куб продал. А может, только смолчал, когда продавали другие, и бежал от одного ужаса, что спросят с него.

По одному разговору тут не решить. Нужны факты.

Допрашивать его я не стал вовсе. Вместо того я завёл себе на него отдельный лист, как заводил на тифозных, только считал в нём не пульс. В тот же день его расспросил я, спокойно и между делом, про всю дорогу. Назавтра, врозь со мной, его разговорил Никитин, про своё, про лошадей и постоялые дворы. А через некоторое время я собирался спросить в третий раз, иными словами и с другого конца.

Расчёт мой был прост. Настоящая амнезия съедает время куском, подряд, и не разбирает в нём опасное и пустяковое. Мужик, потерявший день взаправду, не вспомнит ни куба, ни двора, но не вспомнит и того, чем обедал, и где чинили упряжь, и какой масти была попутная лошадь.

Ложь же выедает дырки с выбором. Опасное теряет, безобидное бережёт, потому что помнить безобидное ей выгодно, с помощью него можно укрываться.

Рано или поздно он разговорится. И тогда-то я определю, врёт он или притворяется.

Одна мысль во всём этом была ледяная, и я додумал её до конца.

Ежели Митрия научили, что говорить, то научили с умом, и вот это намекает на большие проблемы.

Сказать «ничего не помню с удара» мог бы и сам мужик. Но мужик не знает, что при ударе по голове первым делом теряется именно последний кусок и что лекарь такому провалу поверит.

Это знает тот, кто учился медицине. Выходит, есть вероятность, что подослал и научил его какой-то лекарь.

Ну, ничего. Я из него эти знания рано или поздно всё равно вытрясу!

Моё дело — ждать.

* * *

Следующие две недели пролетели быстро. И выдались они рабочими. Трудился я по всем фронтам.

Завод у Лемке становился настоящим заводом.

Печь переложили, подушка легла, обе битые туши Мироныч с подмастерьями резал на заплаты и латунную мелочь, и двор звенел с утра до сумерек. Не хватало одного.

Сердца.

Куб в сорок вёдер пропал так, как не пропадает вещь такого веса. Я запросил подмогу. Балуев поднял своих людей по трактирам и весовым, Гришка слушал на торгу, я отписал приставу и в управу.

Тишина. За две недели ни следа, ни слуха, ни куска знакомой меди на переплавке. И тишина эта нравилась мне куда меньше самой кражи. Вещь в двадцать пудов не тащат наугад. Её тащат туда, где для неё готово место.

Это что же получается? Кому-то взбрело в голову то же, что и мне? Да быть того не может. Подобное могло случиться только в том случае, если кто-то информацию о нашем с Лемке деле слил.

И число подозреваемых невелико.

Митрий к тому времени поднялся, ходил по палате и, когда я решил с ним заговорить в третий раз, отвечал ровно, слово в слово со вторым. Я держал его при больнице под предлогом слабой головы, и предлог этот, что удобно, был чистой правдой. Спешить я не хотел. Пока Митрий считал себя в безопасности, он мог ошибиться и выдать себя.