Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 48 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Третье, — я достал приготовленный с вечера холщовый мешочек и высыпал на стол его содержимое. Гречу, горох, чечевицу, обрывки сукна, холста и шёлка, три нитки разной толщины. — Всякий день, утром и ввечеру, по четверти часа. Глаза завязать и разбирать пальцами. Горох от чечевицы, шёлк от холста, нитку от нитки. На ощупь, вслепую, и всякий раз говорить вслух, что взяли, а после глядеть, правду ли сказали пальцы.

Штосс перевёл глаза с гороха на меня, и брови его сошлись.

— Салтыков, вы в своём уме? Я вам лекарь или дитя малое? Крупу перебирать… Что это за игры такие?

— А вот теперь слушайте, тут самое главное, — я подался вперёд. — Как считаете, что у нас на самом деле чувствует? Пальцы?

— А что же ещё? — пожал плечами он.

— Голова. Палец только доносит, как писарь. Знаете ведь, как бывает. Хорошенько по голове человека ударили — и чувствовать он перестал. Понимаете? — спросил я. — Читает донесение голова. Прежде ваши пальцы работали чётко и ясно. Нынче они трудятся мелко, вполсилы. И голову можно выучить, как изменить этот «почерк». Только для того ей надобно учиться всякий день. Крупа вам в этом поможет.

Он молчал долго. Взял горошину, покатал её меж пальцев, глядя в сторону.

— Выучить голову… — проговорил он наконец вполголоса. — Изменить почерк… — Он положил горошину. — В этом есть резон, чёрт бы вас взял. Дальше.

— Четвёртое, и последнее. Инструмент. — Я придвинул свечу. — Игла у вас тонка, рукояти ланцетов тонки, они писаны под здоровые пальцы. Закажем Шамшеву держатели под вашу руку. Рукояти толстые, гранёные, с накаткой, чтобы палец цеплялся, и упор под запястье, чтобы дрожь гасла в опоре. Слабой руке нужен свой инструмент, как слабому глазу свои очки. На пожилых лекарей с трясущимися руками не смотрите. Никто больше не лечит руки, потому что никто не признаётся, что рука слаба.

— А я, выходит, признаюсь.

— А вы, выходит, первый и признаетесь. Вам не привыкать, вы уже раз в жизни доносы на меня писали, потом каялись. — Я усмехнулся, и он фыркнул, и стало легче. — Ну. Пробуйте.

Я подвинул ему катушку. Штосс вытащил иглу, вдел нитку со второго раза, взялся вязать хирургический узел, простейший из простых. Пальцы шли медленно, цепко, и на затяжке нитка выскользнула. Он поймал её, начал сызнова, и на затяжке она выскользнула опять.

Он положил иглу. Спокойно, аккуратно, и по его движениям я понял, как трудно ему было не швырнуть всё это добро в стену.

— Вот вам и весь ваш курс, — глухо сказал он.

— Так и должно было выйти. — Я забрал катушку. — Нынче нулевой день, Иван Георгиевич. С него счёт и пойдёт. Вода, табак, крупа, инструмент. Спрошу с вас через восемь недель.

— Отчего восемь?

— Оттого, что так велит наука. Вчера я те же восемь недель назначил столяру, у которого рука после лубка встала. Кость у него срослась, а рука забыла ремесло, и будить её ему столько же, сколько она спала. У вас спало чувство. Срок тот же, — я поглядел ему в глаза. — Столяр мне поверил сразу, между прочим. Неужто лекарь окажется робче столяра?

Мешочек он в конце концов сгрёб со стола сам, затянул шнурок и у меня на глазах спрятал за пазуху, к ведомостям.

— Через восемь недель, — сказал он от дверей, — я вам этот узел завяжу. А тетрадь проб заведу с завтрашнего утра, по дням. Раз уж учиться, так с отчётностью.