Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 35 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Взгляд его ушёл к столику у изголовья. Там, при листе со столбцами, лежал мой градусник в кожаном футляре. Виллие взял его двумя пальцами, поднёс к свече, повертел.

— Шкала чья?

— Моя. Сто градусов меж тающим снегом и кипятком. Ноль на снегу, сто на кипятке. У здорового человека тридцать шесть и шесть.

— Реомюра вы, стало быть, отменили. — Он вернул футляр на столик. — Прибор, коего никто не прочтёт, кроме хозяина, есть игрушка. Дорогая игрушка при больном.

— Прибор поверяется на любой кухне. Снег и кипяток всюду одинаковы, хоть в Петербурге, хоть в Вене. А таблицу перевода в Реомюровы градусы я приложу к печатному наставлению. Его набирают на этой неделе.

— Таблицу мне обязательно пришлите, — тут же попросил он.

Хотя правильнее было бы сказать не просил, а велел. Просить Виллие не мог, он лишь указывал.

Но градусник мой он всё же, как мне показалось, оценил.

И это было всё, что он принял за целое утро.

Я глядел на него и держал в себе ещё одно знание, которому в этой пристройке было не место. Учебники моего века поминали этого человека не только при одних госпиталях. Поминали его и при некоей мартовской ночи, о которой в этом городе молчали намертво.

В марте тысяча восемьсот первого года заговорщики задушили императора Павла Первого в его собственной спальне, а молодому шотландцу Виллие выпала зловещая роль — составить фальшивый акт о смерти от «апоплексического удара» и всю ночь накладывать грим на изуродованное лицо мертвеца, скрывая следы убийства. Эта тайна намертво связала лейб-хирурга с новым царем Александром. Но здесь, в госпитальной пристройке, цена этому знанию была одна — кандалы и Сибирь.

Мысль эту я придавил. Не хватало ещё где-нибудь случайно об этом ляпнуть.

Из-за рогожи позвал Скопин. Негромко, одним словом, и по этому слову я всё понял раньше смысла.

— Уходит…

Пульс под моими пальцами шёл мелкий, путаный, с провалами. Дно решило напомнить, что оно ещё дно. Я достал склянку с камфорой, отмерил каплю в ложку с вином, поднял Ефиму голову. Считал по секундной стрелке, вслух, вполголоса, и Скопин-старший повторял за мной счёт одними губами, а свеча грела мне щёку.

Виллие стоял в двух шагах. Он не проронил ни слова, не подсказал, не спросил. Я чуял его взгляд затылком всё то время, что пульс нехотя, толчками, выбирался из ямы. На это ушло с четверть часа. Когда наполнение вернулось, я разогнулся.

Во дворе, у кареты, Виллие натянул перчатку и поглядел на меня в упор.

— Работу я видел. Работа изрядная. Доказательством она не служит. Один больной ничего не доказывает, хоть умри он, хоть встань.

— Тогда дозвольте отдать вам одну бумагу, где больных поболе, — предложил я.

Я вынес ему лист Ефима. Тот самый, писанный слабой рукой, с датами крупно. До Ковеля горячечных в обозе не было. В Ковеле подсажена этапная партия из острога, числом около тридцати. Первый горячечный объявился на третий день после Ковеля, а дальше хворь пошла по саням, гнездами, и всякое гнездо в списке видно поимённо.

Читал он долго. Дольше, чем требовала одна страница.

— Писарь Скопин, — произнёс он. — Тот, что при камфоре?

— Тот самый. Он вёл списки всю дорогу, при огарке, на коленке.

— Эти сани прислал вам я, — он сложил лист вдвое, ровно, ногтем по сгибу. — Обозы шли моим приказом. Выходит, и острожная партия села к солдатам в Ковеле моим именем. — Он убрал лист за пазуху. — Бумагу беру. По ней будет спрошено с тех, кто мешал этапы с войском. А с вас будет спрошен счёт служителей и причина. Слышите, сударь?