Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 96 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Я уже был на ногах и тянул с гвоздя саквояж.

Дитё. Какое ещё дитё, откуда… Обоз! Стало быть, семья его доехала.

— Готовь и мне транспорт, — велел я. — Живо!

До Сергиевской мы долетели за четверть часа, и всю дорогу я перебирал в голове одно слово.

Дитё.

У Андрея не было никакого дитя. Вернее было оно, но не в Санкт-Петербурге.

У Андрея вообще никого при себе не было, он приехал в столицу один, а семья его тащилась следом с обозом, и по такой зиме обоз мог ползти ещё неделю. Стало быть, доехали. И с дороги, по морозу, с младенцем.

Дом его стоял, где и полагалось, на Сергиевской, через два двора от Балуевых. Тот самый дом, который отец приглядел и сторговал ему ещё с осени, я это знал из отцовских же рассказов. Окна горели все до единого, и уже по ним среди ночи я читал знакомую картину. Так светятся дома, где не легли спать.

Дверь мне отворили прежде, чем я коснулся кольца.

Андрей стоял в передней сам. В мятом сюртуке, ворот расстёгнут, и лицо у него было того особенного серого цвета, какой я в прошлой жизни видел у родителей под дверями детской реанимации. Возраст с человека такое лицо снимает начисто. Надворного советника сорока лет в нём сейчас было мало. Передо мной стоял самый обычный перепуганный старший брат.

— Пришёл, — сказал он вместо всякого приветствия. Но с явным облегчением.

— Веди, — так же сухо ответил я.

Он повёл, и на лестнице, спиной ко мне, выговорил то, что репетировал, надо думать, весь последний час.

— Кого звать, я тут не знаю. Сосед указал лекаря с Литейной, тот сидит при нём сейчас. А я… — Он запнулся на ступеньке. — Я про твою записку получил. И в канцелярии слышал. Про суд твой. Помоги, Михайло. Сын у меня там.

Сын. Стало быть, племянник у меня.

Мы вошли в спальню. Посреди комнаты, среди нераспакованных сундуков, стояла дорожная люлька, у люльки сидела женщина в платье, прямая, как струна, а над люлькой склонился человек в очках, с лекарским ларцом у ног, и в руках у него я увидел то, от чего у меня свело скулы.

Ланцет. Он готовил ланцет.

— Доктор Гольц, — представился человек, не разгибаясь. — А вы, полагаю, родственник? Не мешайтесь, сударь, дело решённое. Дитя измучено поносом, соки его внутренние находятся в возмущении. Отворим кровь, дадим маковых капель, понос запрём, и к утру, даст Бог…

— К утру вы его похороните, — твёрдо сказал я.

Вот тут уже даже при всём уважении к лекарям прошлого терпеть я это не могу. Племянника надо спасать.

В комнате стало тихо. Жена Андрея подняла на меня глаза, сухие и огромные. Я уже был у люльки и глядел на племянника, которого видел первый раз в жизни.

Мальчишка месяцев девяти лежал тихо. Слишком тихо для больного младенца. Глаза запали, а взгляд был мутным. Родничок на темени втянуло ямкой. Губы сухие, в трещинах. Я тронул кожицу на животе, собрал её двумя пальцами в складку и отпустил. Складка осталась стоять, как стоит она на перележавшем яблоке.

Он даже не заплакал от чужой холодной руки. Только повёл головой.

Всё, что мне требовалось знать, я узнал за эти полминуты. В моём веке такого мальчишку уже везли бы в палату и ставили капельницу. Здесь капельницы не было. Здесь был я вместо врача-педиатра. А вместо капельницы — самовар и соль.

— Давно понос? — спросил я женщину.