Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 61 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

А тут вдруг всё резко понял.

— Возьми на день, — сказал я. — Погляди. Доверяю тебе эту тетрадь, только не потеряй.

И лучше бы я этого не говорил.

Первый доклад настиг меня в полдень. Никитин пришёл в перевязочную с лицом человека, который не знает, смеяться ему или бежать.

— Михаил Алексеевич. Вы бы поглядели, что во второй палате.

Во второй палате сидел мужик и держал на весу руку. Кисть у мужика была синюшная, налитая, а выше локтя, туго и на совесть, был затянут жгут.

— Что стряслось?

— Дак палец резанул, — объяснил мужик. — Об жестянку. Кровь пошла.

Я осмотрел палец. Порез был небольшой. Такой и сам заживёт.

— Давно жгут?

— С утра, ваше благородие. Фрол наложил. По картинке.

Жгут я срезал сам, растёр мужику руку и досчитал до тех пор, пока пальцы у него не порозовели. Ещё час, и цирюльник подарил бы человеку сухую гангрену за порезанный палец.

Фрола я нашёл в сенях, и он мне обрадовался.

— Михайло Алексеич! А я нынче уже дважды по книжке лечил!

— Дважды? — ужаснулся я.

Как это дважды? Я ведь только одного человека успел спасти от его «лечения». Вот ведь зараза…

— Ага! Дважды! — Он сиял. — Мужику руку перетянул, как на листе. И ещё Кузьму, который хлебом подавился.

Вот тут мне аж стало дурно.

— Кузьма где? — спросил я.

— Дак вон, чай пьёт.

Кузьма и вправду пил чай. Живой, красный, с мокрыми глазами, и при виде меня заулыбался.

— Спас, ваше благородие! — объявил он с восторгом. — Как есть спас! Я уж думал, всё, отхожу. Синеть начал. А он меня сзаду обхватил да как двинет под ложечку! Хлеб-то и вылетел.

Я велел Кузьме поднять рубаху и осмотрел. Под грудиной у него наливался синяк размером с блюдце, рёбра были целы, но чудом.

Всё правильно, всё в точности по картинке.

Он спас человека. Приёмом, которого в этом веке не знает ни один профессор, потому что придумают его через сто семьдесят лет, а нарисовала его шестнадцатилетняя барышня со слов лекаря из другого столетия. Спас, поставив на кон чужие рёбра, и сделал всё правильно.

Хорошо вышло!

Но переговорить с Фролом точно придётся. Цирюльник пока что допускает слишком много ошибок. Иногда лечит, иногда калечит.

— Фрол. Пойдём-ка выйдем.

Мы вышли во двор. Морозило, снег скрипел, изо рта шёл пар. Цирюльник шагал за мной, и по его спине я видел, что праздник кончился и он это уже всё понял.

— Отругаете, — вздохнул он.

— Не отругаю. — Я остановился. — Кузьму ты спас. Всё сделал верно, я бы сам так сделал.

Фрол поднял голову.

— А мужик?

— А мужику ты чуть руку не сгубил.

Он засопел.

— Дак на листе нарисовано. Кровь идёт, жгут вяжи.

— Нарисовано, — согласился я. — А что делать при малой крови, не нарисовано вовсе.

— Ну.

— Вот тебе и «ну». Ты, Фрол, картинку прочёл верно. Виноват не ты, виноват лист.

Цирюльник глядел недоверчиво.

Мы постояли молча.

— Михайло Алексеич, — выговорил он наконец. — А вы мне нарисуйте другое.

— Что другое?

— А чего делать нельзя. — Фрол мотнул головой в сторону палат. — Я ведь как разумею. Тут нарисовано, чего делать. А где остановиться, того нету. И выходит, я иду по картинке, покуда она не кончится, а дальше сам додумываю, и тут-то беда.

В моём веке это называлось противопоказаниями. Целый раздел в каждом руководстве, отдельным шрифтом, с рамкой. Я собирался писать книгу в три столбца, и один из столбцов у меня в замысле так и звался, «чего не делать никогда», и я третий месяц не мог придумать, как втолковать эту мысль людям, которые не знают букв.