Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 122 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— К ворожее успеете, — сказал я. — Сажайте её на табурет. Фрол, полотенце чистое.

— Полотенце-то на что? — Фрол уже нёс. — Рот ей затыкать, что ли? Так не поместится, вон какой.

— Разговорчивый ты нынче. Давай сюда.

Хворь эта мне знакома.

Суставная головка челюсти при широком зевке выскакивает из своей ямки вперёд и запирается, мышцы схватывают её судорогой, и человек остаётся с разинутым ртом хоть на неделю, покуда не сыщется знающий. Я усадил бедолагу, встал перед нею и обмотал оба больших пальца полотенцем в несколько слоёв.

Я знал, что ситуация эта может быть опасна и для меня самого. Для того и полотенце. В миг, когда челюсть встаёт на место, она захлопывается, как капкан, и пальцы, забытые во рту, могут прилично пострадать.

— Слушай меня, красавица. Будет не больно, будет чудно. Сиди мягко, не помогай. Я сам всё сделаю.

Пальцы на нижние коренные, ладони обняли челюсть снаружи. Вниз и назад, с ровной силой, плавно, чувствуя, как сопротивляется свёдённая мышца.

И вот головка соскользнула через бугорок в свою ямку.

Клац.

Полотенце приняло удар, рот закрылся, и в приёмном покое стало тихо.

Мещанка сидела, осторожно трогая собственное лицо, как чужое. Подвигала челюстью. Открыла рот на палец, закрыла. И заревела в голос, от пережитого и от счастья разом.

— Закрыва-ается…

— Закрывается, — подтвердил я. — А теперь наука, тебе и вам, сороки, чтоб разнесли верно. Порчи никакой нет. Есть сустав, он у ней слабый, единожды выскочив, наловчился. Потому две недели рта широко не разевать. Зевать станешь, подпирай подбородок кулаком, вот так. Не грызть ничего крупного, яблоко резать ножом. А сведёт снова, не к ворожее, а сюда, и не через три дня, а в тот же час.

— А бабке-то что сказать? — спохватилась старшая товарка. — Она ж говорила, порча…

— Бабке скажите, что порчу снял лекарь с Литейной, полотенцем и молитвой. — Я подумал и добавил. — Про полотенце можете опустить.

Товарки закивали так, что платки съехали. Никитин, наблюдавший от дверей, уже строчил в свою тетрадь, и я знал, что к вечеру про случай будет знать вся больница, а через неделю он вправит такую челюсть сам.

Фрол разматывал полотенце и качал головой.

— Чудеса, барин. Двадцать лет при больнице, а такого не видал. Клац, и готово. Как ружьё взвёл!

— Запомни, как делается, Фрол. Пригодится. Особенно тебе.

Он же цирюльник. В каком-то смысле прародитель будущих стоматологов. Это если уж совсем грубо выражаться.

— Да куда мне. — Он аккуратно сложил полотенце. — У меня пальцы казённые, мне их жалко.

Мещанка ушла, кланяясь через каждые два шага и придерживая подбородок ладонью, товарки повели её под руки, уже гордые, точно сами всё и совершили. Я стоял посреди приёмного покоя и улыбался.

Хороший выходил день. Тихий, святочный, с чудом на табурете и со смехом в приёмном покое.

Лишь через пару часов я узнал, что это было последнее, чему я улыбался в этом году.

Мейер вошёл со двора, не сняв шинели и не обив снега с сапог. За ним такого не водилось никогда, и по одному этому было видать, что случилось нечто серьёзное.

В руке у него была бумага с печатью.

— Господа, прошу внимания. — Голос его был ровен. — Предписание от сего числа. К столице следуют обозы с ранеными и больными нижними чинами. Числом… — он заглянул в бумагу, хотя, я уверен, помнил её наизусть, — числом до нескольких сот, точнее не сказано. Больнице предписано принять сверх всякого штата. Первые сани ожидаются завтра к полудню.