Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 73 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Он сел рывком, и подушки поехали в стороны.

— Вы!..

— Дослушайте, — я не дал ему разогнаться. — О вашей болезни знали четверо. Вы, ваша матушка, Фомич и я. Мне ваша тайна дороже, чем вам. Раскроюсь я, и вы прогоните меня со двора, и с вами уйдёт всё, ради чего я тружусь. Считайте сами, поручик. Кому выгодно?

Ртищев дышал зло, раздувая ноздри, и думал.

— Никому это не выгодно, — выговорил он наконец. — Из четверых никому. Стало быть…

— Стало быть, за вами глядел кто-то ещё. Возможно, за домом следили снаружи. Извозчики, соседи, чьи-нибудь услужливые глаза. Я приехал сказать вам это раньше, чем слух приедет сам. Услышите его — вспомните нынешнее утро.

Он молчал долго. Потом откинулся в подушки и закрыл глаза.

— Найду, кто глядел, — сказал он тихо. — Вот встану и найду.

— Сперва встаньте. Пейте отвар. К среде привезу обещанное. Вас ждёт лекарство, куда более сильное. Обещание я сдержу.

Больше мы не сказали друг другу ни слова, но уходя, я впервые унёс из этого дома что-то похожее на союзничество. Общий враг лечит быстрее хины.

* * *

В Мариинской меня ждала картина, от которой я остановился в дверях конторки.

За столом сидел Штосс. По правую руку от него находился Никитин, красный от усердия, и переписывал что-то под диктовку. А между ними, на казённом сукне, стояли два стакана чая. Никитин поймал мой взгляд и сделал большие глаза, показывая ими на стакан, на Штосса и снова на стакан.

Я не сразу понял, что он имел в виду. Видимо, пытался показать, как поражён тем фактом, что он вместе с Иваном Георгиевичем бок о бок трудится над одним делом. Ведь ранее общая работа со Штоссом казалась нам обоим невозможной.

— А, Салтыков, — Штосс подвинул мне лист. — Извольте поглядеть, что вы называли ведомостью! Я переделал.

Поглядел. Вместо моих трёх колонок на листе стояло семь.

Больной. Что услышано трубкой. Что найдено простым ухом. Что подтвердилось. Чем кончилось. Кто слушал. И отдельно, узкой колонкой, «сомнения».

Я в своей бумаге «сомнения» не указывал. А ведь это была самая честная колонка из всех. С помощью неё можно показать самокритику. Так к моему изобретению будет больше доверия.

— Иван Георгиевич, это лучше моего, — согласился я. — Недурно поработали.

— Разумеется, лучше, — Штосс даже не поднял головы. — Никитин, не гоните строку, у вас «удовлетворительно» вышло в шесть букв. Казённая бумага любит полноту.

— Слушаюсь, Иван Георгиевич, — пропыхтел Никитин и шепнул мне, едва Штосс отвернулся. — Михаил Алексеевич, он мне чаю налил. Сам. Я всё понять не могу, к чему это. Может, это примета какая-то, которую я прочесть всё никак не могу. К чему?

— К зиме. Уж больно близка она, — сказал я серьёзно, и Никитин прыснул в кулак.

Я глядел на них двоих над одной бумагой и думал о том, какая невозможная компания собралась в этой конторке. Столбовой дворянин Салтыков. То есть я. Чей род старше иных губерний. Никитин, сын дьячка, разночинец, которому всякий чин впереди ещё выслуживать горбом и бессонницей предстоит. И Штосс, сын немецкого аптекаря, который за двадцать пять лет службы добился звания коллежского асессора, а с восьмым классом — и потомственное дворянство.

В гостиных таких зовут «дворянами из аптечной склянки». Сто лет назад нас троих не усадил бы за один стол никто, кроме как при острой нужде. А нынче нас усадила медицина.