Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 36 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

А на его месте лежал теперь тихий чахоточный писарь.

Писаря я послушал трубкой, присев на край койки. Справа под ключицей дыхание шло глухо и жёстко, с сухим потрескиванием, будто кто-то мял за грудиной пергамент. Чахотка, ранняя, ещё не съевшая человека, но уже распространившаяся в его груди.

Туберкулёз. В моём веке его года два лечили бы длинным рядом препаратов и вылечили бы почти наверняка. Здесь у меня было для него только молоко, покой, сытный стол да зимний воздух в меру. Смешно и горько, но даже это здесь давали не всякому, и даже это порой вытягивало.

— Кашель к утру мягче? — спросил я.

— Мягче, барин, — ответил тот сиплым шёпотом. — И пирога я съел. Цельный кусок.

— Вот и служба твоя нынче вся. Есть, спать и не геройствовать. Писать тебе покуда запрещаю, от чернил твоих одна сутулость, а груди твоей сутулиться нынче нельзя.

Он слабо улыбнулся.

Но лечение на этом я не закончил. Совсем опускать руки не собирался. Да, стрептомицина у меня не было, но кое-какую войну палочке Коха я устроить мог. Первым делом велел подлекарю выдать писарю индивидуальную склянку с уксусом. Строго приказал плевать мокроту только туда, а не на пол и не в рукав, как тут привыкли.

Местные лекари про воздушно-капельный путь заражения слыхом не слыхивали, а мне лишний очаг инфекции в палате не нужен. Из аптекарских запасов я выписал ему исландский мох. Горький, противный отвар цетрарии. Здешние лекари считали его просто легким укрепляющим, а я знал, что содержащаяся в нём усниновая кислота работает как слабый, но всё же природный антибиотик. Напоследок я распорядился перетащить койку писаря поближе к окну. А то выходит, что заперли чахоточного в духоте. Чистый холодный воздух сужал сосуды и тормозил размножение бактерий. Закутаем больного потеплее, пусть дышит. И подальше будет от других пациентов.

Я покинул палату и обнаружил, что в коридоре теперь не так уж и безлюдно.

У дальнего окна, глядя во двор, стоял Мейер.

Карл Фёдорович по праздникам мог бы сидеть дома, никто бы ему слова не сказал, тем более теперь. А он пришёл, обошёл свои палаты, сделал кому-то замечание за небрежно свёрнутые тюфяки и теперь стоял у окна, заложив руки за спину.

— Салтыков, — он не обернулся, будто узнал меня по шагам. — Подите-ка сюда.

— Что такое, Карл Фёдорович? — поинтересовался я.

— Большой уж у меня срок работы, — сказал Мейер. — В разных больницах бывал. И вот что я вам скажу, Салтыков: в жизни не думал, что на старости лет мне будет любопытно приходить на службу. А мне любопытно! — он повернулся ко мне. — Скажите-ка мне, только без учтивостей. Зачем вам это?

Чувствую, вопрос с подвохом. Кажется, будто давно он хотел со мной переговорить на эту тему, но решился только сейчас.

— О чём речь, Карл Фёдорович? — переспросил я.

— Новшества, — он повёл сухой рукой, и жест накрыл разом все палаты. — Кипячение ваше. Дудки. Резаная грудь. Вы ломаете заведённое, Салтыков. И не подумайте, я не пытаюсь вас обидеть. Вы всё ломаете вежливо и с умом, но ломаете каждый божий день!

— Разве это плохо?

— Ни в коем разе. Однако я стар и видел таких, как вы. Тех, кто ломает привычный распорядок. Одни искали славы, другие денег, третьи просто не могли ужиться с любым порядком, хоть с дурным, хоть с добрым. Вы не похожи ни на первых, ни на вторых, ни на третьих, — заключил он. — Дворянин ведь. Откуда такое стремление создавать что-то новое?