Книга Молот Тельхинов, страница 63 – Дмитрий Емец

Миновав русалочье озеро, путники словно пересекли незримый рубеж. До Костянки было ещё неблизко, но места становились всё более дикими. Даже солнце казалось иным: не обжигало глаз, когда на него смотришь. Небо было точно театральная декорация. Тучи, при полном безветрии, двигались навстречу друг другу. И это, казалось, всё управляется разлаженными театральными машинами. Ты наступал на снег, а скрип раздавался спустя несколько секунд. Или не раздавался. Птица взлетала с дерева и… терялась где-то в полёте.

Чёрные, точно из антрацита^[13] вырезанные деревья торчали из снега. Стволы блестели. Когда ты стучал по коре, то слышался звук камня, а не спящего зимнего дерева. Хрюйс и лошадла жались друг к другу. Часто вскидывали морды, с тревогой нюхали воздух.

— Последним дурачилой надо быть, чтоб в такие края таскаться! В нормальном лесу дерево, чтоб углём стать, тыщи лет в болоте лежит, а тут прям стоя превратилось! – ворчал Тарарах. – Да и снег странный! В руках не тает, а оплывает, точно кусок жира. Раз пять я здесь бывал, и всегда не от хорошей жизни. Здесь и пища вкуса не имеет, и вода дрянь. Вот уж точно царство мёртвых!

Тень подумала: нормальный посёлок Костянкой не назовут… Варяги, хоть и едкие на язык, названия любят красивые. В какой бы дыре ни жили, хоть и в земляных хижинах с копотными трубами, а назовут её Небесный Гром, Орлиный Взлёт, Лунная Секира, Алмазная Бухта и так далее. Кому охота жить в Мервянке, Тухлянке либо в Кислом Болоте? До неё наконец дошло.

— Хтоньская хтонь! Мы что, в царстве мёртвых? Мне, конечно, наплевать, но всё же… – сказала Тень как можно небрежнее. Варягам бояться нельзя. Всякий раз, когда варяг боится, он вслух уверяет, что НЕ боится.

— Что за глупости! – сам себе возразил Тарарах. – Какое царство мёртвых, если я всякий раз живым возвращался? И пса-цербера тут, стал быть, никакого нету… Ну выла как-то в лесу странная жуткая псина… Прям так выла – душа чуть в теле осталась. А сколько у той псины голов – я без понятия.

— А, ясно! – отозвалась Тень, ничуть не успокоенная его словами.

Дорогу Рюрику преграждала ветка. Он отвёл её в сторону. Ветка сломалась, но треск при этом раздался от соседнего дерева.

— Да… тут деревья малость чудят! – добродушно признал Тарарах. – Бывает, одно толкнёшь, а упадёт другое. Или вечером сжёг его, стал быть, на костре, а утром оно опять торчит, и снова – старое и сухое.

— А мертвяки тут есть? – спросила Фиоля.

Без особого страха, просто для информации. В ней пробуждалась арысь. Она шла чутко. Вслушивалась, вглядывалась.

— Не-а, – ответил Тарарах. – Откуда? Вот уж кого не видал, того не видал.

Тень с облегчением вздохнула.

— Да только, – продолжал питекантроп, – ночью как-то просыпаюсь и слышу: снег скрипит. И, как в этих краях бывает, не пойми с какой стороны. Не стал в героя играть: на дерево влез, к стволу прижался и жду. Вижу: выходят двое и шмыг к костру. С виду натуральные секайлы. Один с копьём, у другого – сломанный меч. Ходят-бродят вокруг костра, меня, стал быть, вынюхивают. Котелок опрокинули, одеяло всё насквозь истыкали. Так всю ночь и проходили, а на рассвете ушли.

— Может, действительно секайлы? – спросила Тень.

Тарарах охотно с ней согласился.

— Вот и я ж говорю! Ежели кто одевается, как секайла, и вооружён, как секайла, и морда у него, как у секайлы, то обычно это секайла и есть! Да только больно уж они тупые. Чтоб башки не задрать, когда следы прямо к дереву идут! И нагрудники у них изрублены. А у того, что с копьём, нога сломана. Ну не может секайла, у которого кость торчит, всю ночь бродить! Ни в жись не поверю.