Книга Легенда о гетмане. Том II, страница 48 – Валерий Евтушенко

Корицкий окружив Ворошиловку, внезапным ударом обрушился на казаков Шпаченко. Сотник вместо того, чтобы организовать оборону и отправить гонцов к Нечаю, бросил своих людей на произвол судьбы, а сам убежал в Мурафу. Частично вырезав, а частично пленив оставшихся в Ворошиловке казаков, Корицкий поспешил соединиться с Калиновским.

Нечай, также отмечавший масленицу со своим ближайшим окружением, спал крепким сном, когда его разбудил Кривенко.

— Вставай, пан полковник, — тормошил он Данилу, — вставай, в Красном идет бой.

Сон слетел с Нечая вместе с опьянением, он быстро сообразил, что, произошло то, чего и опасался Хмельницкий — польские войска перешли линию разграничения и напали на Красное.

Вскочив на коня, отважный полковник пытался организовать сопротивление, созывая к себе тех казаков, которые в суматохе выскакивали из хат, едва ли в исподнем белье, но с саблями в руках. Однако поляки, которых часовые вначале в темноте приняли за возвращавшихся в Красное казаков Шпаченко, в полной мере воспользовались внезапностью своего нападения. Окружив малочисленную группу казаков, во главе с великаном-полковником, гусары Калиновского изрубили их большую часть, пока не подоспел есаул Кривенко с подкреплением. Сам Нечай, отчаянно сражавшийся с окружившими его гусарами, получил несколько смертельных ранений и Кривенко вынужден был укрыться вместе с ним в замке, где попытался организовать оборону. Однако, когда к утру не приходивший в сознание полковник умер, есаул еще двое суток держал оборону в замке, а затем с уцелевшими казаками прорвался сквозь боевые порядки противника и ускакал в Мурафу. Заняв замок, поляки нашли там бездыханное тело брацлавского полковника и несколько православных священников, отпевавших его, которые тут же были зарублены.

В Мурафе Кривенко узнал, что незадолго до него здесь побывал Шпаченко, но долго задерживаться не стал, ускакав куда-то дальше. Смутное сомнение зародилось в душе есаула. «Неужели сотник — предатель? — невольно задумался он. — Может, то, что он не предупредил полковника о нападении Калиновского не случайность?». Чем больше размышлял есаул об обстоятельствах гибели Нечая, тем больше убеждался, что его смерть могла быть следствием многоходовой комбинации, заранее просчитанной кем-то умным и хитрым. То, что Нечай погиб именно при таких обстоятельствах, несомненно, являлось делом случая, но могло быть и так, что полковник был обречен с момента появления в его окружении Шпаченко. «Не сейчас, так чуть позже, — думал есаул, — Шпаченко создал бы ситуацию, неминуемо повлекшую смерть Нечая. Но сам сотник явно был лишь разменной монетой в чьей-то большой игре…». Позднее Кривенко не стал скрывать своих подозрений от тех, кому доверял, и уже вскоре кобзари в своих думах о причине гибели брацлавского полковника пели «…споткнулся Нечай на хмелину». Конечно, не стоит забывать, что толпе свойственно в каждой случайности усматривать чью — то вину, но ведь и правители обычно подозревают и ненавидят своих потенциальных преемников.

Между тем, Калиновский, расправившись с захваченными в Красном казаками, не теряя времени, 24 февраля двинулся дальше в направлении Ямполя, заняв без сопротивления Мурафу, а 27 февраля — и Шаргород, оставленные казацкими гарнизонами. Выполнив задачу по вытеснении казаков за линию разграничения, польный гетман, сообщил Хмельницкому о гибели Нечая, выразив приличествующее случаю соболезнование, однако вину за происшедшее возложил на брацлавского полковника.