Книга Высотка, страница 20 – Елена Рыкова

Хорошо поёт, не тихо, не громко. Плывёт песня запахом корицы, будто пирог в духовке подходит. Через стены слышно и через дверь. Бабушка Варя вдавила кнопку звонка: приманил её голос. Бабушка Валя открыла:

— Входи, соседка.

— Да я тряпку попросить, – соврала бабушка Варя, тряпки у неё и дома были. – Разлила вон.

В кухне у бабушки Вали свет золотом налит. За окном не московский шум, а морской. Как если бы находили волны на длинный каменный берег, торопливо, настойчиво, – такой звук. Ну, так бабушке Варе показалось, выглядывать на улицу она не стала. Заробела.

В духовке и правда пирог стоял, подсвеченный, словно собор. Мебель белая, пол тёмный, бабушка Валя вокруг неё ходит, горит красными волосами. Бабушка Варя присела, к сухоцветам в вазе притронулась. Чай глотнула.

Бабушка Валя щебечет, каждым своим словом смущение из бабушки Вари вынимает, себе берёт. Та расслабилась.

— Ты побудь со мной. Поспи у меня, – говорит вдруг бабушка Валя. – Не ходи туда. Никуда не ходи.

Бабушка Варя кивнула – то ли в пироге дурман был, то ли в чае – и прилегла. Над нею павлины выплясывают на весь гобелен, перед нею – яблоня растёт прямо посередине комнаты.

Нет, думает бабушка Варя, колдовство какое-то, здесь спать не буду, у меня своя кровать есть – вон, через лестничную клетку. Встала и поняла, что ей семнадцать. Забыла она сразу же про бабушку Валю. Хлопнула дверью, полетела прямо по лестнице, ведь он ждал внизу, ждал уже десять минут, а она – копуша!

Выпорхнула из подъезда в лето и зажмурилась – ярко.

Гуляли до ночи: Варя и Филин. Глядела на него и думала: «Ещё час, и я проснусь, одинокая по нему, как и есть всю жизнь. Ещё полчаса, и я проснусь. Ещё десять минут. Надо смотреть, смотреть сейчас, пока не исчез. А лучше – взять за руку, осторожно пощупать тёмные круги под глазами подушечками пальцев, лечь рядом в траву. Быстрее, быстрее, счастливые минуты короче обычных».

Но Филин не пропал. Была Варя в его взгляде такая, какой её никто не видел: легкокрылая, райская. Был закат за городом, у какой-то реки, тянуло холодком, бэкали лягушки, скрипели деревья вдали.

Через полгода сняли квартиру, небольшую. Варя долго потом вспоминала её, и когда переехали в трёхкомнатную, и когда дом отстроили, – самая лучшая та была, первая, с пыльными рожками люстры, голубыми обоями и синей кухней в деревянный завиток. Из кухни вид был на лес и на дорогу, мимо свистели машины, шёл дождь, валил снег, вставало и садилось солнце.

Детей у них родилось трое. Тонкокостные, лучистые. Три журавлика, ножки худые, длинные. Двое мальчишек и девочка. И собака у них была, и кошка, потому что сыновьям хотелось овчарку, а дочке – сиамку, дымную.

По утрам она отводила детей в школу. Филин просыпался поздно, ему на съёмочную площадку к одиннадцати, вылезал из спальни взъерошенный. Красивый. Делал зарядку. Руки вперёд – приседания. Опускался на пол, отжимался. Кошка опасливо подползала под него, заглядывала в лицо.

Варя сидела возле на стуле: Филин не хотел никуда уходить, рядом с ней упражнения делал, только бы не расставаться лишний раз. «Какой же он, – думала Варя, – весь для меня. Мне даже пятки его нравятся вместе с икрами, даже то, как он руки на пояс ставит: вывернув ладони, большими пальцами вперёд».