Книга Техник-ас, страница 133 – Евгений Панов

— Да нет никакой ошибки, гражданин капитан. Осуждён по статье сто тридцать девять УК РСФСР – убийство по неосторожности. Должен был быть отправлен в лагерь на год, но не захотел отсиживаться на нарах, как дезертир какой, и попросился на фронт – искупить свою вину. Трибунал учёл мои заслуги и отправил сюда.

— Так, ты давай вот сюда садись и рассказывай всё подробно, – указал мне Мартынов на скамью. – Кстати, вот познакомься. Это комиссар эскадрильи Борейко Филипп Авдеевич, – кивнул он на сидящего сбоку стола худощавого мужчину с круглыми очками на лице. – Ну а капитана госбезопасности Гольца ты уже знаешь. Зовут его Яков Андреевич. Мужик он хоть строгий и суровый, но справедливый.

Особист едва заметно хмыкнул.

Ну я и рассказал всё как было без утайки.

— Подожди, майор, – подсел ближе Голец. – Получается, что, если верить тебе, та баба тебя первая ударила и хотела ударить второй раз, но ты перехватил дубину, и она от этого упала и ударилась головой, отчего и померла?

— Получается, что так, гражданин капитан. – Я сделал вид, что не заметил его обращения ко мне по моему теперь уже бывшему званию. – Только, кроме меня, этого никто подтвердить не может, свидетелей-то не было. Да я и сам виноват. Надо было в первую очередь в особый отдел идти, но я как эту рожу лоснящуюся и довольную увидел, у меня в голове все предохранители повыбивало. Это же Ленинград. Там иной раз на улице навстречу попадаются люди, истощённые, как скелеты, везущие за собой саночки с маленькими свёртками из простыней, в которые завёрнуты их умершие от голода дети. А эта мразь продукты, что мы привозили, воровал и за золото продавал. Да ещё и мне долю осмелился предложить. Вот я и не выдержал. Ну а раз такой несдержанный, то за это и буду отвечать.

Когда я говорил про истощённых людей в Ленинграде, заметил скептический взгляд комиссара. Подошёл к столу, на котором стояли две кружки с уже остывшим чаем и лежали несколько кусков хлеба. Примерно отломил на глаз сто двадцать пять граммов и отложил в сторону.

— Вот это суточная норма хлеба для детей и иждивенцев.

Положил сверху ещё столько же.

— А это суточная норма рабочего. И часто, кроме хлеба, больше есть нечего. Сейчас, конечно, нормы увеличили, но в городе ещё очень тяжело с продовольствием. А ещё учтите, что в этом хлебе вместе с мукой могут быть намешаны целлюлоза, обойная мучная пыль, отруби, солод, овёс с шелухой. – Я посмотрел на сидящих и заворожённо смотрящих на крохотные кусочки хлеба командиров. – Я когда эту харю сытую увидел, так просто взбесился. Даже про пистолет не вспомнил, а то бы просто шлёпнул гада прямо на месте.

— Знаешь, майор, – внимательно посмотрел мне в глаза особист, – а я тебя понимаю. Я и сам, наверное, не сдержался бы.

— А я вот чего не пойму. – Мартынов покрутил в пальцах карандаш. – Ты же истребитель. Почему тебя к нам, к штурмовикам, отправили, а не в истребительную штрафную эскадрилью? Тебя же переучивать надо. Ты на «илах»-то сможешь?

— Да мне как-то выбора никто не давал. Куда направили, там и буду воевать. А смогу ли… Есть мнение, что советский лётчик может летать на всём, что летает, а в некоторых случаях и на том, что летать в принципе не может. Так что не боись, гражданин начальник, смогу.

В блиндаже раздались сдержанные смешки.