Книга Судьба бастарда, страница 196 – Евгений Панов

— А «Белой каралии гроздья душистые» знаете? – спросила Валя. Я молча кивнул и заиграл.

Мы пели с Валей на два голоса. Пели красиво, нечего сказать. Вот только я вдруг обратил внимание на Софи. Она внимательно смотрела на меня. Её взгляд был таким глубоким, что я чуть не сбился с мелодии. В этих глазах читались удивление, недоумение и… невообразимые печаль и тоска. Вдруг она закрыла ладонями лицо и рыдая бросилась по коридору. Чёрт! Я совсем позабыл, кто я теперь. А этот романс напомнил Софи об её погибшем муже. Хорошо, что остальные восприняли эту её реакцию просто как излишнюю впечатлительность. В госпитале её знали как Софи Линерс, по девичьей фамилии. Она предъявила свои старые документы, чтобы не афишировать то, что вообще-то является маркизой Вайсберг. Иначе вся эта наша конспирация полетела бы коту под хвост.

Едва закончив исполнять романс, я отложил гитару и выскочил следом за ней. Софи я нашёл стоящую на крыльце и вытирающую ладонью слёзы.

— Софи! Прости… я не подумал, – я пытался подобрать слова.

— Всё в порядке, Виктор. Просто на какой-то миг мне показалось, что это не ты поёшь, а Эрвин. Ты исполняешь этот романс точно так же, как это делал он. Глупо, конечно, но я ничего не могла с собой поделать.

С самого раннего утра фронт загремел, и этот гром оглушал, заставляя с опаской смотреть в сторону наших позиций. Канонада была настолько сильной, что со стен и потолков сыпалась штукатурка. Гул разрывающихся снарядов эхом отдавался в каждом углу, и вот – очередной удар, ещё ближе. Несколько тяжёлых снарядов рванули в пятистах метрах от стен нашего госпиталя, и земля под ногами вздрогнула от этой яростной силы. Ветер ворвался в окна, а небо стало тёмным, как в самом аду.

Врачи, медсёстры и санитары, не обращая внимания на грохот, продолжали свою работу, но в их глазах уже читался страх. Все знали, что ещё немного – и война доберётся до нас. И вот этот момент настал.

Вместе с потоком раненых, которые прибывали с фронта, в госпиталь принесли известия, которые никто не хотел слышать. Калдарийцы начали наступление. Эвакуация была неизбежна. Война приближалась, и все понимали, что теперь нам предстоит борьба не только с ранами и смертью, но и с самим временем, которое теперь играло против нас.

От старших медсестёр до санитаров – все были в движении. Без паники, организованно, мы готовились оставить этот дом, который стал спасением для очень многих. Нам отдали приказ срочно эвакуироваться. Все работали чётко и слаженно. При этом в операционной продолжали оперировать, спасая жизни.

Мы отправили первую партию тяжелораненых. В спешке собирали вещи, которые будут необходимы в тылу, когда вдруг во двор ворвался кавалерист. Он был в изодранной шинели, на его лице отражались страх и усталость. Он кричал, что калдарийцы прорвали фронт, что нам нужно немедленно уходить. Но уходить было невозможно. Мы не могли оставить людей, которые нуждались в нашей помощи. Мы были не просто медиками – мы были единственной надеждой для многих.

— Уходите! Все немедленно уходите! Они уже здесь! – кричал он, хватая всех, кто проходил мимо. И это его поведение очень даже нервировало и раздражало. Наконец, поняв тщетность своих попыток, кавалерист вскочил на своего коня и ускакал дальше в тыл, неся с собой панику. Конечно, по идее, его следовало пристрелить как труса и паникёра, но да Бог ему судья. Однако делать что-то было нужно. Похоже, между нами и калдарийцами серьёзной обороны нет, если вообще есть хоть какая-то. А значит, как говорится, спасение утопающих дело рук самих утопающих.