Книга Обреченный венец, страница 20 – Елизавета Дворецкая

Вскрикнув, тот отшатнулся и не сразу опомнился. Потом стал хлопать себя по плечам, по груди, по ногам, ощупывать лицо. Засмеялся хрипло, сам разбудил Романа.

— Тише, тише, Романя, все хорошо, – шептал он, придерживая брата за здоровое плечо, чтобы не задеть рубец. – Мы – люди. Крещеные. У людей живем, не в лесу…

— Ты… тоже… – хрипло прошептал Роман, когда Окинтий их покинул.

— Что – тоже?

— Снилось мне… муть такая… будто я и не человек вовсе. А…

— Волк лесной.

— Вот. Прости Господи! – Роман перекрестился. – Будто бегаю по лесу, брюхо от голода подводит, и тоска такая, что от этой тоски скорее умрешь, чем от голода.

— Да.

— Но это же только сон?

— Само собой. Это сон, Романя.

Всеволод вернулся на свою лавку, лег и укрылся.

— Это, видать, месяца свет на нас попал, вот и мерещится. Спи, брат. Не бойся.

— Ты какую-нибудь молитву помнишь? Я вспоминал, да все какая-то хмарь лезет…

— Помилуя мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот твоих очисти беззаконие мое…^[13] – забормотал Всеволод, отличавшийся хорошей памятью, и под это привычное бормотание оба снова заснули.

Наутро Окинтий, как и обещал, приготовил лошадей, и после завтрака оба брата с боярином и его челядью тронулись в путь. Они так ничего и не вспомнили; похоже было, что они не расскажут бабке и боярам ничего нового, наоборот, надеялись у них узнать побольше о последних событиях.

После полудня стольный город Плечеев показался перед ними, на высоком холме над Окой. На высшей точке мыса сиял золотой крест на маковке собора Бориса и Глеба, и Роман сморгнул слезу, видя издали эту звезду, – привет родного дома и благословение божие. Так жарко сиял, будто проткнул небеса и это стекает по нему вниз свет царства божия. Казалось, сто лет назад он покинул дом. Неужели Феофания, старуха старая, пережила эти сто лет?

Навстречу им летел колокольный звон: звонили у Бориса и Глеба в детинце, звонили у Ильи и Параскевы Пятницы в Нижнем городе, и у Власия на Скотьем торгу.

— Ты посылал предупредить о нас? – Роман обернулся к Окинтию.

— Нет, батюшка. – Тот сам выглядел озадаченным. – Как-то на ум не взошло, а уж потом было подумал…

— Откуда ж они знают, что всем городом вышли встречать?

У околицы посада толпился народ, плечеевцы радостно кричали и махали шапками, видя своих князей возвращенными, невредимыми. У ворот Нижнего города стояли люди почище: купцы и бояре, а самые знатные поджидали на Соборной площади в детинце. Бабка, Феофания, стояла в воротах княжьего двора; впервые за много лет внуки увидели слезы на глазах у этой крепкой, могучей духом старухи, что уже сорок лет была в земле Плечеевской главной госпожой.

Под колокольный звон и крики толпы князя с братом провели в знакомую престольную палату, усадили на их обычные почетные места за столом. Бабке и своему старому кормильцу, боярину Иерофею, они сознались, что ничего не помнят о своем долгом отсутствии. Теперь дело отчасти прояснилось. Еще зимой владимирский князь Ярослав прислал просьбу поддержать его в летнем походе на рязанских и вронских князей. Князь Ярослав был двоюродным племянником Феофании, и Роман не мог отказать в помощи ее родне. Младший брат не менее старшего рвался в бой, но ему Феофания велела оставаться дома: мол, она в старости нуждается в поддержке. Дело было, конечно, не в ее старческой слабости, а в том, что она не могла послать в бой сразу двоих внуков, единственных наследников плечеевского стола.