Книга Обреченный венец, страница 2 – Елизавета Дворецкая

Немалую часть любви к Соломониде унаследовала Агнея, вместе с ремеслом знахарки и повитухи. На вид она была самая обычная баба средних лет, невысокая, кругленькая, румяная, и в простых чертах ее лица светилось расположение ко всем, ласковая приветливость. Всякий в Милове, да и в окрестностях, знал ее с детства – ее или своего, смотря по возрасту, – и оттого заподозрить что-то дурное в ее знаниях было трудно. Даже когда бабы на посиделках заводили разговоры о колдовстве, начинали припоминать разные пугающие случаи – о порче, о том, как некая ведьма перекидывалась свиньей или колесом, – кто-нибудь да замечал: мол, хорошо, у нас не так, как в иных местах, у нас Агнея – баба добрая, не вредная…

Когда через пару дней к Агнее вечером зашел староста, Дементий, хозяйка с дочерью готовились ужинать: Елеса как раз положила на стол две ложки, а мать ее вынула из печи горшок.

— А что, хозяина нет? – оглядываясь, спросил Дементий, после того как поздоровались.

— На заимке он, Демеша! – Агнея поставила горшок на шесток и оправила передник. – Где нам хлеб, там и вам хлеб – поужинаешь с нами?

— Что у вас?

Ему ответила Елеса:

— Черна, мала крошка, соберут немножко – вот и будет угодья плошка; в городе Торжке продают бабу в горшке.

Дементий не очень удивился: он давно привык, что порой Елеса изъясняется непонятно.

— Кашка у нас полбяная, Демешенька, – пояснила эту темную речь Агнея. – Вот, Пушилиха и маслица свежего принесла по-соседски.

— Я уже от стола. Сынка ждете? Где его бог носит, обалдуя этого?

— Да уж придет, не придет – его дело! – Агнея махнула рукой. – Не малец уж, где мне за ним уследить. На рожке заиграется – обо всем забудет!

— Ох, доиграется он у тебя однажды на своем рожке! – выразительно ответил ей Дементий и шевельнул косматыми черными бровями.

Он был крестным Ильяна, Агнеиного сына, но давно отчаялся наставить того хоть на какой-нибудь путь.

— Ох, да что ты, Деменюшка! – Агнея прыснула, как девка, зажала рот рукой и глянула в сторону Елесы. – При дочке-то!

Дементий пристально взглянул на Елесу; та в ответ лишь повела бровыми. С первого взгляда всякий понял бы: Елеса пошла не в мать. Во внешности Елесы, худощавой и смугловатой, не было ничего общего с мягкой по сложению и повадке Агнеей, и уже несколько лет как дочь переросла ее на полголовы. Дементий и его ровесники помнили Агнею пухленькой, болтливой, смешливой румяной девкой, светловолосой и светлобровой, но ее дочь лепили из другого теста, не пшеничного, а ржаного. Красивой Елесу в селе не считали, хотя собой она была недурна: жестковатые черты продолговатого лица смягчал немного курносый нос и темные брови ровной дугой. При взгляде на нее всякий сразу замечал высокий лоб, таивший невесть какие мысли, и большие глаза с густыми черными ресницами, из-за чего сами глаза – серые, с зеленовато-желтым ободком вокруг зрачка – казались темными. Эти глаза наводили на мысль о болоте, об омутах: на вид все гладко, но задержишься – и затянет на темный свет. Темной, как сумрак леса, была и ее коса – толстая и длинная, что считалась главным ее украшением и предметом зависти девок ее рощи^[3]. На первый взгляд Елеса смотрелась миловидной, а на второй в ней угадывалась глубина, которая мешала замечать миловидность. Она была не как другие девки, у кого на уме лишь забавы да женихи. Елеса, хоть и исполняла все, что положено делать девке, о забавах и женихах думала не больше, чем сам Дементий, оттого и женихи не думали о ней. В селе на нее смотрели как на девку странную, внушавшую невольное уважение даже тем, кто старше, смешанное с опасением. Ей еще не было двадцати лет, но в ней уже видели преемницу и матери, и бабки. Говорили: Агнея-то – ведунья выученная, а дочь ее – прирожденная, такие выученных втрое сильнее. Разговорчивостью Елеса не отличалась и больше молчала, пока ее не спрашивали; но и случись ей вступить в разговор, речи ее порой бывали так темны, что в селе ее считали «блажной».