Книга Утаенный меч, страница 41 – Елизавета Дворецкая

Богдалец поклонился и тихо вышел. Феофания перевела дух. Теперь никто не удивится, даже и прознав, что старая княгиня вызвала волхидку. Сама она не могла пройти в горницы к Апраксе и вынуть поклад, зашитый в подушку: Апракса не выходила оттуда, и кто-то из ее женщин все время сидел там с ней. Но пусть колдовка поищет. И когда она «найдет» поклад в подушке, его поймут как причину, открывшую дорогу змею. Люди спросят, конечно, а кто его туда поместил, но об этом Феофания собиралась подумать потом. Если же его убрать, Апракса перестанет казаться Роману мертвой, и, даст бог, постепенно все наладится.

Но надежды ее рухнули, не прожив и одного дня. Богдалец воротился с огорчительным известием: и Агнея, и все ее семейство исчезли из Милова, их двор стоит покинутым, и где их искать, никто в селе не смог ему сказать.

На Федота Ледостава^[10] Ермолай с сыном поехали в лес за сеном. Летом Ермолай выкашивал полянки и лужки вокруг заимки, потом Елеса прибегала сено ворошить, потом все четверо метали стог на подходящем месте. Зимой эти разбросанные по лужкам стога постепенно вывозили в село. Время для поездки выдалось удобное: за последние несколько дней снег выбелил поля, а влажные и топкие места замерзли.

Для помощи Ермолай взял с собой Ильяна. После Покрова тот жил, свободный от хождения с сельским стадом, и каждую ночь исчезал невесть куда. Утром Елесе случалось примечать, как из устья печи вытекает на пол змейка, состоящая из пылающих искр, потом сбивает в плотный ком, потом принимает облик человеческого тела… и на полу обнаруживается Ильян, усталый и довольный. Забравшись на лавку или печь, он спал до обеда, и родители, для вида перед соседями ворча, его не тревожили. Зато просыпался Ильян веселый и бодрый, румяный, с блестящими глазами и шальной улыбкой. После Покрова начались посиделки, и что ни день в сумерках Ильян оправлялся к бабке Арине, где собиралась вся молодежь. Весь вечер он там веселил прядущих девок песнями и байками, но перед полуночью уходил – мол, дома ждут, – и исчезал.

Многие замечали, что в эту зиму Ильяшка не так ленив, как бывало, но никто не мог знать причины. Знали ее домашние, и часто Елеса замечала, как хмурится отец, глядя на сына. С Ильяном и раньше случались подобные загулы, но обычно они не тянулись так долго. Зная, где именно он бывает, над какой крышей рассыпается облаком искр, чтобы втянуться в трубу, вся семья жила в тревоге. Ладно бы какая вдова молодая из Угодова или Пригожевки, а то ведь сама княгиня! Но поделать было ничего нельзя: сам дух Ильяна вел его на зов неутоленной страсти, и отговаривать его было так же бесполезно, как уговаривать воду не течь под уклон. Пока горюющая по любви душа будет его призывать, он будет летать на зов.

До сел вокруг Плечеева пока никаких дурных слухов о княжеской семье не доходило, но чутье подсказывало и Агнее, и Елесе, что кутерьмой на Романовой свадьбе это дело не закончилось, и худшее, статочно, еще впереди. Один человек точно знал, что создали ту кутерьму миловские чародеи, – старая Феофания. Полагаться на ее доброжелательство было нельзя, и Агнея аж похудела от тревоги, как еще все это на них скажется, когда причиненный вред выйдет наружу. Каждое утро и вечер она молилась, и Елесе приказывала повторять: